Тем более что, когда он размещался в недорогом отеле, встретившаяся ему красавица делала недвусмысленные намеки, призывно искря завораживающими глазками и приподнимая подол легкомысленного платья, срывающий стройные обольстительные ножки.
Альфонсо понял, что Адель прокололась, потому как посреди ночи она спешно выскочила из отеля. Едва одевшаяся, полуприкрытая расстегнутым коротким плащиком, волоча за собой в одной руке тяжелый чемодан с торчащими из него одеждами, а во второй – незакрытую дорожную сумку, она лихорадочно перебирала ножками, то и дело оглядываясь по сторонам.
Он молча преградил ей путь и жестко взял ее за локоть.
Она сначала дернулась, пытаясь вырваться, но, посмотрев в его усмехающиеся черные глаза, замерла, безвольно опустив на землю вещи.
Всю дорогу они не проронили ни слова. Лакированное черное четырехместное ландо с поднятым верхом, запряженное двойкой послушных вороных, размеренно покачивалось на рессорах, смягчая дорожные ухабы.
Молчали они и тогда, когда уже днем приехали в какой-то загородный особняк в предместье Франкфурта-на-Майне.
Когда ворота особняка открыла точная, но уменьшенная копия «похитителя», Адель провела рукой по узкой черной бархатке на шее, прикрывающей кривой шрам, и подумала: «С одной стороны, хорошо, что не полиция, а с другой стороны – не было бы хуже…».
«Уменьшенная копия» сноровисто приготовила трапезу «на скорую руку» – сыр, хлеб и вино.
«Заедая страх», она с аппетитом поглощала нехитрое угощенье, запивая большими глотками вина.
Он, наоборот, едва прикоснувшись к еде, отошел в сторону и шепотом заговорил с «копией».
Ее острый слух уловил обрывки итальянского.
Позже он молча подошел к ней сзади и обнял ее плечи.
Сняв с шеи бархатку, он стал ласкать ее, прижимая к себе. Сначала легко, осторожно, но чем дальше, тем уверенней, горячей.
Она не сопротивлялась, а сама прижималась к нему. Она первая поцеловала его, и так, что он чуть не задохнулся. И все плотнее и плотнее прижималась к нему, дрожа всем телом, как в лихорадке, от огня, что наполнял ее, от нетерпения, от жажды быть все ближе и ближе к нему, чтобы он был в ней…
Он, как и она, уже больше не имел терпения и хотел быть внутри нее…
У него это был не первый раз. А у нее – далеко не первый.
И что с того – им было хорошо вдвоем.
Она хотела назвать его по имени, но не знала, как его зовут, и в порыве страсти простонала:
– Mon amour…
Потом они тихо лежали в изнеможении и молчали, думая каждый о своем.
Он уже знал, что будет дальше…
Она – о том, что никогда раньше не испытывала таких чувств, такого наслаждения… и даже не могла себе представить, что способна на это…
Дождавшись, когда Волкодав проснется, Владимир Иванович Путилин посмотрел на карманные часы и пробормотал:
– Ровно тридцать минут.
Анатолий Николаевич Никитин спешно встал со стула и застыл по стойке «смирно».
Путилин улыбнулся и потрепал его по плечу:
– Теперь все подробно рассказывай, а потом – баня, еда и отдых. Завтра должен быть в строю!
Никитин скромно улыбнулся в ответ и, оправившись, щелкнул каблуками не совсем чистых штиблет.
Путилин укоризненно посмотрел на его штиблеты.
Волкодав смутился.
После ухода Волкодава Путилин еще с полчаса посидел в раздумьях, прежде чем уселся писать.
Еще через пять минут он скомкал бумагу и привычным движением сжег ее в литой чугунной пепельнице с фигуркой черта:
– Нет, сам всех обойду.
Как и в любой другой день, Валерий Викторович Волков прохаживался по холлу особняка с самого раннего утра.
Так он завел сам для себя.
Во-первых, была договоренность с уже «заинтересованным» почтальоном приносить корреспонденцию самому первому из адресатов и лично в руки.
Во-вторых, ему хорошо думалось, когда он разглядывал мраморный пол с белым крестом в центре «циферблата со знаками».
Ожидания его не обманули, но это был вовсе не почтальон, а «серый» человек.
Волков очень возмутился и, оглянувшись, негромко зашипел на него:
– Я же приказывал! Ни при каких обстоятельствах не приходить сюда!
Серый деловито откашлялся:
