– Как подруга, она тебя поняла бы; как начальник… боюсь, Альба сочтет это непрофессионализмом с твоей стороны. Мы ведем расследование. К тому же я не хочу обременять Альбу новыми заботами. Происшествие с Ньевес выбило ее из колеи, не говоря уже о всей этой истории.
– Значит, ты пока сохранишь мою тайну?
– Даже если придется соврать шефу, жене и матери моего ребенка?
– Да, – решительно сказала Эсти, хотя в ее голосе я уловил нотку вины. Знакомое чувство.
– Ты знаешь ответ: разумеется. Только ради тебя. Ради всех остальных я не стал бы лгать Альбе, мне от этого не по себе. Так что не бери в привычку.
– Ты до сих пор не сказал, зачем ездил в башню.
– Чтобы закончить начатое и еще разок взглянуть на Альвара в его среде обитания после того, как ты его оттуда вытащила. И знаешь что? Сегодня он ничего не помнит. До такой степени, что даже меня не узнал.
– То есть как? – не поверила Эсти.
– Он был не в сутане. Выглядел помятым. Темные круги под глазами, вчерашняя щетина, усталый вид. Готов поклясться, он думал, что провел бессонную ночь в башне. И похоже, существование романа его озадачило. Он не помнил, что я вчера оставил книгу. Однако не хотел с ней расставаться, смотрел на нее, как на реликвию. Мне даже стало немного его жаль. Когда я сообщил ему о погибших, он очень расстроился. Но вот что любопытно: даже не поинтересовался именами жертв. Я бы сказал, что больше всего его потрясло известие о девочках. И кстати, мы имеем дело с гением. У Альвара есть ученые степени в области права, истории, экономики и… психиатрии. По его словам, он изучал все это на благо семейного наследия.
– Погоди, Кракен, давай помедленнее, я сегодня плохо соображаю. Хочешь сказать, у нашего подозреваемого амнезия?
– Понятия не имею, Эсти. Понятия не имею.
Миновав Северные ворота, я направился прямиком к одному из старейших домов на Руа-де-лас-Пескадериас.
Уже начало темнеть, и на заснеженных мощеных улочках царило оживление. Молодые девушки, подоткнув подолы юбок, спешили в птичники собрать яйца и бережно укладывали их в корзины. Холостые парни, еще более взволнованные в предвкушении праздника, посмеивались, репетируя песни[37], и стучали по булыжнику маки́лами[38] из орехового дерева, словно принесенные из леса палки добавляли им смелости для предстоящей церемонии.
На мой стук в парадную дверь никто не ответил. Не дождавшись приглашения, я толкнул старую, обитую гвоздями дверь и свистнул. Хозяйка наверняка уже узнала меня по шагам: я не раз поднимался к ней прежде. Потопав ногами, чтобы стряхнуть снег, вошел в дом.
В полумраке лестницы таились тени, и моя рука вновь непроизвольно скользнула к кинжалу на поясе – безотчетный жест, сохранившийся со времен военной службы.
Я нашел ее наверху. Старуха сидела возле окна и наблюдала за праздничной толчеей на улице. При виде меня беззубый рот изогнулся в улыбке.
– Бабушка Лусия…
– Дьяго, мальчик мой, – проговорила она слабым голосом.
За последние две зимы бабушка заметно постарела. Мне хотелось верить, что время над ней не властно, только это было не так. Я помнил ее седые волосы и поредевшие зубы; теперь же она стала терять и волосы, и остатки зубов, как ореховое дерево теряет листву с наступлением заморозков. Спина у бабушки сгорбилась еще сильнее, вынуждая ее держать голову почти на уровне живота.
Все ее имущество состояло из узкой кровати и сундука, где она хранила скудное приданое – летнюю нижнюю юбку да пару сандалий на случай, если захочется выйти на улицу. В углу у окна располагалась изящная прялка, сделанная краснодеревщиком Лупо.
Я подошел к пустому табурету, который бабушка Лусия всегда ставила подле себя.
Местные жители навещали ее почти каждый день. Они приносили яблоки и репу, делились своими заботами, неурядицами и грехами, о которых не говорили даже на исповеди. А она терпеливо и сочувственно слушала. Люди знали, что за свою полуторавековую жизнь бабушка Лусия повидала слишком многое, чтобы кого-то осуждать или упрекать.
– Гектор передал тебе каштаны. Поджарю их, пока мы сидим.
Разровняв тлеющие угли кочергой, я вынул из-за пояса кинжал и стал протыкать каштаны, прежде чем положить их в очаг.
– Я до последнего не верила, что ты умер, – радостно сообщила бабушка, крепко сжимая мои ладони в своих усеянных старческими пятнами руках.
– Как же приятно вновь оказаться в тепле! – заметил я, усаживаясь рядом с ней.
На самом деле Лусия не приходилась мне бабушкой, просто за долгие годы все жители Вильи-де-Сусо привыкли считать ее таковой.
– Мне кажется, или я чую запах жареных свиных шкварок? – внезапно спросила она тоном маленькой девочки.
Я инстинктивно поднял голову и принюхался. С улицы плыл сладковатый аромат дрожжевого теста – напоминание о домашнем очаге, которого мне недоставало два долгих года.
– Бабушка Лусия, это я! – донеслось со двора.
– Крикни ей, пусть поднимается. У меня голос что-то совсем охрип.
