– Четыре столетия тому назад, когда здесь не было ничего, кроме кузницы, колодца и особняка первых Вела, сарацины устраивали набеги после сбора урожая и забирали все подчистую. Бросив запасы зерна, Вела брали детей, стариков и прятались в горах, пока мародеры не уйдут. А однажды сарацины сожгли дома дотла. Вела отстроили все заново. Если раньше жилища были деревянными с соломенными крышами, то теперь их возводили на каменном фундаменте, с высокими и крепкими стенами. Жизнь потекла своим чередом… И все же городские укрепления необходимы. Нам по-прежнему грозит опасность от сарацин, хотя, возможно, и не сейчас, пока у нас есть король, знающий толк в дипломатии; и не от кастильцев – Альфонсо Благородный[41] уважает договоры. Но, так или иначе, городу нужна стена.
– А кто помешает жителям старого Гастейса и Новой Виктории убивать друг друга, юный Дьяго? Дворяне, которые устанавливают пошлины, или торговцы, которые хотят лишь одного – спокойно продавать свой товар?
– Никто никого не убивает, бабушка.
– Ладно, ты прав. – Она посмотрела в окно. Пряди волос на ее голове отливали золотом в проникающем с улицы свете факелов.
Однако в ее словах отчетливо прозвучало: «Ошибаешься, и тебе это известно».
Я с беспокойством отвернулся и пошел спасать каштаны из огня. Аликс поднялась, чтобы мне помочь.
– Хочу спросить вас о ночи своего возвращения, – вполголоса проговорил я, передвигая каштаны кочергой. – С кем из гостей граф выпивал за здравие новобрачных? Я немного отвлекся на… другое и не разглядел лиц.
– С местными идальго[42]: братьями Ортис де Сарате и Руисом, сыном Руя де Матураны. Хотя разговор казался не слишком дружеским: в последнее время они часто спорили на заседаниях городского совета.
– Покойный Руй де Матурана получил дворянский титул? – в недоумении спросил я.
– Идальго брагеты[43]: у него родились семеро законных сыновей, самый младший – вскоре после вашего отъезда. Правда, все умерли, остался только Руис.
– Благодарю вас за сведения. И за ужин, – сказал я, вытаскивая каштаны из углей.
– Я видела, как вы вошли через Северные ворота и направились к дому бабушки Лусии. Мне захотелось сделать вам приятное, хотя бы ненадолго. На похоронах графа от вас несло одиночеством, поэтому я решила приготовить что-нибудь и немного подбодрить.
Я поднял взгляд. Не знаю, что в нем преобладало: удивление или смущение.
– Не беспокойтесь из-за меня. Я исходил много пыльных дорог, но теперь наконец-то дома, в окружении своей семьи.
– И все же сердце у вас разбито. Я тоже была там, в первую брачную ночь вашего брата и Оннеки. Никогда не видела таких грустных глаз, как ваши. Глаза вдовца… Совсем как у меня, когда я потеряла Лиасара.
Я встал, чувствуя себя неловко.
– Я не вдовец, моя дорогая Аликс. И желаю своему брату и его супруге долгих лет жизни.
Я положил ей в ладони несколько жареных каштанов. Она не отдернула руки, привычные к жару кузницы. Напротив, придвинулась ближе, словно что-то заметила. На лице девушки промелькнуло озадаченное выражение.
– От вас и прежде пахло лавандой, но сегодня сильнее обычного. Вы что, извалялись в ней?
Я вспомнил лаванду возле моей пустой могилы рядом с заброшенной мельницей. И то, как откинулся на спину под тяжестью Оннеки…
– Идемте, бабушка все еще голодна, – проговорил я, пытаясь сменить тему.
– Погодите-ка, это не просто лаванда. Я бы сказала, что от вас пахнет мукой. Прогорклой мукой и… О, мой дорогой граф!
– Что?
– От вас пахнет женщиной.
Аликс покачала головой, словно я был пропащим человеком. Затем взяла еще горсть каштанов и направилась в уголок бабушки Лусии.
– Возможно, мне придется утешать вашего брата пирогом с олениной, – пробубнила она себе под нос, хотя я не уверен.
Старуха жевала кусок пирога беззубыми деснами, наблюдая за молодыми людьми на улице. Потом молча, с загадочной улыбкой открыла сундук и вынула моток красной шерсти. Достав из кармана, запрятанного в складках юбки, крохотный ножик, она отрезала от мотка три нити, связала их узлом с одного конца и начала сплетать вместе, придерживая узелок между коленей.
Мы с Аликс воздержались от расспросов.
Втроем мы доели каштаны, обсуждая недавний снегопад. Нас прервал звон колоколов на церкви Санта-Мария. Шум был призван отпугнуть гауэкос – духов ночи, которая уже простерла над нами свое покрывало. По заведенному обычаю я попросил приходского священника Видаля, худощавого и кроткого юношу, угостить неженатых парней кувшином вина.
Послышалось пение. Каждый год в канун Дня святой Агаты молодые парни становились вокруг колодца на кладбище и начинали постукивать длинными тростями по каменным надгробиям, погружая зрителей в благоговейное молчание.
Аликс не хотела подходить к окну, хотя первую серенаду пели у дома ее бабушки. Мы услышали торжественные голоса:
Когда стук тростей, приглушенный снежным покровом, стих, воздух наполнила гробовая тишина. Парни ждали награды.
