Прошли недели. Силы постепенно возвращались ко мне благодаря прекрасному уходу Ральфа Безаса, королевского лекаря, бывшего с нами в Утремере. Мне хотелось поскорее вернуться к упражнениям с оружием и верховой езде, но я внял совету доктора: сперва научиться ползать и затем уже ходить, а ходить – прежде, чем бегать. Не в буквальном смысле, естественно. Я расхаживал по комнате, как только представлялась возможность, а когда достаточно окреп, переместился к ближайшей лестнице. Я прошел вверх-вниз столько раз, что мне стали знакомы каждый кирпич и каждый кусок штукатурки.
Рис ухаживал за мной, как за собственным ребенком, а Катарина, да благословит ее Господь, днем и ночью готовила любые вкусности, какие приходили мне на ум. К моей радости, Алиенора ежедневно навещала меня. Мы разговаривали часами. Ладили мы прекрасно, слава богу, но я находился не в том состоянии, чтобы целиком завоевать ее сердце, по крайней мере на первых порах. Я довольствовался тем, что пытался ее рассмешить, и узнавал о ней все, что мог.
Это была удивительная, волевая женщина, знавшая себе цену, которую угнетало подчиненное место в обществе.
– Хотела бы я родиться мужчиной, – говорила она иногда.
Я без устали возражал. В первый раз она спросила почему, и я, покраснев, ответил, что в таком случае не смог бы влюбиться в нее. Краска залила и ее щеки, она заговорила о другом. Я приободрился и решил еще усерднее добиваться ее расположения.
Король навещал меня всякий день, когда не бился с Филиппом. Военные действия быстро сошли на нет: как понял Ричард, силы и средства обоих не были безграничными. Содержание войска в поле на протяжении нескольких месяцев стоит целое состояние. А если принять в расчет гарнизоны в десятках замков, выйдет, что расходы достигают головокружительных высот. Филиппу приходилось еще хуже: он должен был не только обеспечивать многочисленные замки, но также вести войну и в Вексене, и в Артуа – против Балдуина Фландрского.
Деньги были не единственной причиной, по которой Ричард решил сделать годичный перерыв. Взбешенные страшным унижением при Жизоре – двадцать рыцарей утонули, около сотни попали в плен, Филиппа лишь в последний миг успели выловить из реки Эпт, – французы развернули guerre à outrance, войну без пощады. Жестокие расправы следовали одна за другой: ослепление и отрубание конечностей стали обычным зрелищем. Ричард не одобрял такого, но под давлением взбешенных капитанов послал Меркадье с самыми свирепыми рутье на ярмарку в Аббевиле, где наемники, нисколько не стесняясь, чинили грабежи и убийства.
Король не хотел идти дальше по этому пути, но и не собирался отступать первым, тем более что удача склонялась на его сторону. Поэтому, когда в октябре Филипп запросил перемирия, это известие встретили с радостью. Он предлагал вернуть все захваченные в Нормандии крепости, кроме Жизора. Судьбу последнего предстояло решить двенадцати местным баронам, половину из которых назначал Филипп, а половину – Ричард.
Почувствовав слабость противника, Ричард потребовал, чтобы мирный договор распространялся на Балдуина и других его союзников. Рассерженный Филипп отказался; Ричард затих и стал ждать. Это сработало. Седмицу спустя Филипп, ввиду недостатка денег, фуража и провизии, согласился на предложенные условия, но только до тринадцатого января нового года, лета Господа нашего 1199-го.
Пока, сказал Ричард, довольно и этой уступки.
Когда галера достигла пристани в Лез-Андели, под за́мком, было уже темно. На безоблачном небе сияли звезды, пар от дыхания срывался с моих губ, когда я следовал за королем по сходне. Слуги ждали, держа факелы, чтоб освещать нам дорогу. На досках причала блестел иней. Бедро ныло, как теперь было всегда с наступлением холодной погоды. Чем скорее доберемся до теплого большого зала, тем лучше, подумалось мне.
Мы возвращались со встречи с Филиппом, состоявшейся на полпути между Шато-Гайаром и Верноном. Переговоры шли нелегко. Сначала Ричард отказался сойти на берег, затем французский монарх отклонил предложение подняться на борт английского королевского корабля.
– Полдня потратили бездарно, – сказал король. – Лучше бы с соколами поохотились.
– Ну хоть в чем-то вы сошлись, сир, – заметил я.
– Пятилетнее перемирие – звучит хорошо, согласен, – проворчал он. – Но мы не согласовали ни одной подробности. Это не предвещает ничего доброго для мира, если мы хотим, чтобы он продержался больше нескольких недель.
Я переглянулся с де Шовиньи и Рисом. Возразить что-либо трудно, еще труднее – подобрать какие-нибудь слова.
Морозная корка на досках хрустела под сапогами короля – он говорил на ходу. Время от времени он бормотал что-то себе под нос: дурной знак.
