В тот день на лучшей нашей катапульте лопнул канат, и мы теперь не могли разрушать стены с такой же скоростью, как прежде. У саперов дела шли успешнее, они работали с остервенением. Я не сомневался, что их рвение – прямой ответ на ранение короля. Хотя мы, желая пресечь распространение тревожных слухов, ничего не объявляли и взяли у часовых клятву молчать, это было попыткой удержать воду в решете. Повсюду мелькали озабоченные лица, люди слонялись вокруг королевского шатра в надежде узнать что-нибудь.
К исходу дня Шалю не пал, а состояние Ричарда оставалось таким же. Хирург осмотрел рану и заявил, что не видит признаков гниения. Глядя поверх его плеча, напряженный до предела, я с облегчением выдохнул, также не заметив означенных признаков. Мы призвали местного священника и заказали ему обедню во здравие короля.
Спал я плохо, преследуемый тяжкими снами о смерти Ричарда. Джон ликовал, а Фиц-Алдельм снова ускользал от меня. К моей досаде, от Алиеноры не было вестей. Преодолев раздражение, я отправился навестить короля. Первую ночь я провел на полу у его постели, но затем он велел мне идти в мой шатер, сказав, что он не ребенок и с ним не надо нянчиться.
Лицо Ричарда осунулось, на лбу выступили капельки пота, но он бодрствовал. Он выслушал наши с Меркадье предложения по захвату замка, согласился с ними и велел действовать. Так прошел день, за ним следующий. Я работал с саперами, точно надеялся, что, находясь в опасном месте и трудясь до упаду, смогу забыть о состоянии короля. К ночи, весь покрытый пылью и мокрый от пота, я приходил к Ричарду с докладом.
Я страшился увидеть его и ненавидел себя за это чувство. Еще сильнее совесть грызла меня за то, что я не хотел бы оказаться на месте государя, как это было однажды. При мысли об Алиеноре жизнь казалась слишком ценной.
С каждый днем королю становилось хуже. Большую часть времени он спал. Рана в плече загноилась, плоть вокруг нее приобрела насыщенный багровый оттенок. Запах разложения наполнял шатер. Этот смрад был слишком хорошо знаком нам. Но если слово «гангрена» и произносилось, то только шепотом.
Хирург потчевал Ричарда то настойкой этого, то раствором того и дважды в день проверял его мочу. Все это он делал исключительно ради вида. Меркадье предал бы бедолагу пыткам, если бы тот не убеждал его, что применяет все меры и средства ради чудесного исцеления.
Когда я зашел на четвертый вечер после ранения, Ричард проснулся. Уголки его губ приподнялись.
– Руфус.
Голос его дрожал и лишь отдаленно напоминал тот, что был прежде.
– Сир.
Мой голос тоже предательски дрогнул.
– Сядь рядом со мной.
Он похлопал правой рукой по покрывалу, веля приблизиться.
Я подчинился, стараясь не вдыхать смрад, усиливавшийся с каждым шагом. Глаза короля глубоко ввалились, кожа приобрела непривычный сероватый оттенок. Мертвенный. Я много раз видел подобное, и ни один из этих людей не выжил. Расстроенный, я присел на стул и посмотрел Ричарду в глаза. Это был человек, за которым я шел, которому служил семнадцать лет, которого любил, как брата. И вот он умирал самым жестоким образом, какой можно себе представить.
– Я здесь, сир, – сказал я.
– Руфус. Фердия.
Брызнули слезы. Остановить их было не легче, чем слетать на Луну. Я кивнул.
– Не плачь. Со мной еще не кончено.
Я махнул по лицу рукавом туники и приподнял уголки губ.
– Да, сир.
– Как продвигается осада? Я не слышал ни звуков битвы, ни радостных кличей.
– Замок еще держится, сир, но к утру мы пробьем брешь. Саперы уверены в этом.
Он улыбнулся, но глаза его были закрыты.
– Я увижусь с человеком, который убил короля. Сэром… Сковородой.
– Возможно, это не он, сир. Там был еще один арбалетчик, помните?
Нет ответа.
Мне нужно было сказать это.
– Я думаю, что тем вторым был Фиц-Алдельм, сир.
Ричард вздрогнул. В погасших глазах мелькнула искра.
– Роберт Фиц-Алдельм?
Я спокойно изложил все, что думал. Закончив, я почти убедил себя, что это плод моего больного воображения, вызванный горячкой, как у короля.
– Наверное, мне показалось, сир.
Он положил руку на мою ладонь. В ней ощущалось больше силы, чем прежде.
– Я так не думаю. Когда Шалю падет, приведи его ко мне.
– Приведу, сир. Душой клянусь.
– Хорошо. А теперь позови моего писца. Мне нужно составить письма. Джонни, Уильяму Маршалу и нескольким архиепископам. Сенешалям тоже нужны указания.
– Сир, разумно ли распространять вести о вашей… – я лихорадочно пытался подобрать слово, – болезни?
Короткий смешок.
– Не держи меня за дурака, Руфус. Я разошлю только приказы. Никто за пределами лагеря не должен знать о моей судьбе, хотя бы до тех пор, пока Джонни покинет Бретань и не окажется в безопасности. Я не позволю матери потерять одного за другим двух сыновей.
Его слова доказывали, что он остается в здравом уме – стоит недовольным феодалам в Бретани прознать о несчастье, случившемся с Ричардом, они могут схватить, а то и убить Джона в расчете выслужиться перед Филиппом Капетом.
– Ступай, Руфус.
Я подчинился, пораженный спокойствием и беззаботностью Ричарда. Сомневаюсь, что я мог бы вести себя так, лежа на смертном одре.
