Лишь спустя несколько часов после повечерия я счел, что можно переправляться через реку. Густые облака нависали над головой, вокруг стало темно, как в дальнем углу винного погреба. Это полностью подходило мне. Если часовых сменили во время повечерия, они должны были устать и замерзнуть, а то и начать клевать носом. Мы с Рисом протащили лодку – достаточно вместительную для четверых – через полосу прибрежного ила. Жан тоже толкал, изо всех сил стараясь помочь нам. Лодка беззвучно сошла на воду – только рябь побежала от бортов. Я помог Жану забраться внутрь, передал два наших арбалета и колчаны со стрелами, затем вскарабкался сам, тщательно следя за тем, чтобы ножны не ударились о доски. Рис столкнул суденышко подальше и, придав ему разгон, запрыгнул к нам. Жан примостился на носу, а Рис сел за весла. Мы обмотали их в середине толстой тканью, чтобы они не скрипели в уключинах.
Я вскинул руку. Река несла нас вниз по течению. Мы прислушались. До меня доносились мужские голоса и лошадиное ржание, но только из французского лагеря. На противоположном берегу, на расстоянии выстрела из лука, было тихо. Я кивнул Рису.
Тот развернул лодку и заработал веслами, неспешно и осторожно.
Мы продвигались медленно, держа под углом, чтобы уменьшить снос. Я не особенно заботился о том, где мы выйдем на берег, – ряд катапульт растянулся почти на четверть мили. Главным было избежать встречи с французскими часовыми. За последние несколько дней стало ясно, что они не прижимаются к урезу воды, а стремятся быть поближе к камнеметным орудиям.
Этой ночью ничего не изменилось. Мы скользили к французскому берегу, в три пары глаз следя за врагом. Не видно было ни единой души. Шагах в пятидесяти в неровном свете дозорного костра обрисовались очертания катапульты. Стараясь не отвыкнуть от темноты, я смотрел на пламя не прямо, а искоса. Вокруг костра виднелись несколько человек, ни один не двигался. Навострив уши, я уловил обрывки разговора. Хлопнув Жана по руке, я указал на французов. Он кивнул, растянув губы в возбужденной улыбке.
– Будь осторожен, – тихо шепнул я ему на ухо. – Если поймают, действуй, как договорились: ты мальчик из Сен-Дени-ла-Шапель в поисках съестного.
То была деревня в миле к северу от вражеского лагеря.
Жан подхватил холщовый мешок, заранее нами приготовленный. В нем хранилась пара не вполне еще черствых краюх – именно такой провизией мог разжиться мальчишка у солдатских палаток.
– Ни с кем не вступай в разговоры, и как можно скорее назад…
Парнишка, настроенный очень боевито, снова кивнул.
– Знаю, – прошептал он. – Нет нужды проверять все катапульты. Только шесть-семь.
– Мы будем здесь, – сказал я.
– А если вас заметят?
Было заранее решено, что в случае такого неприятного поворота мы с Рисом будем возвращаться на это место каждую ночь после повечерия. Теперь я представил себе это вдруг во всей пугающей живости: Жан покинут на вражеском берегу, один, и боль резанула меня так сильно, как если бы злая дворняжка тяпнула меня за икру. При мысли о том, что ему по меньшей мере сутки придется прятаться от французов, я передумал.
– Это слишком опасно, – шепнул я. – Ты остаешься в лодке. Пойду я.
Жан не ответил, только встал на носу – Рис подвел нас к самому берегу. Я догадался, что́ у него на уме, но прежде чем успел что-либо предпринять, малец соскочил на землю.
Я отчаянно замахал, приказывая ему вернуться.
Жан и бровью не повел. В темноте блеснула улыбка, потом он исчез.
Гнаться за ним было пустой затеей, и мальчишка это знал. Выругавшись под нос, я посмотрел на Риса.
Тот ухмылялся:
– Парень-то предприимчивый, в этом ему не откажешь.
Я с досадой покачал головой, прося Бога защитить Жана. Потом тихонько шагнул за борт на отмель. Как я и рассчитывал, мне удалось подтащить лодку так, чтобы днище едва касалось грунта, мешая течению утянуть суденышко: даже легкий толчок вывел бы нас на глубокую воду. Рис передал мне арбалет и колчан, приготовил к бою свое оружие.
Я упер конец арбалета в живот, стал тянуть тетиву на себя, пока не щелкнула пружина, наложил стрелу, а затем, держа указательный палец рядом со спусковым рычагом, присел и прислушался. От замеченного нами костра доносились говор, кашель, требования подать мех с вином. Ничто не вызывало тревоги.
Ожидание в темноте выматывало. Меня так и подмывало пробраться вдоль берега, чтобы лично оглядеть порядки французов, но в таком случае опасность для Жана возрастала многократно. Охваченный раздражением и тревогой, я не предпринимал ничего.
Минула вечность. Я успел замерзнуть, обозлиться и потерять остатки терпения. Бессердечный поступок: я отправил мальчишку рисковать жизнью вместо меня. Совесть напомнила о парне, убитом в Удине. Чем больше я терзал себя картинами того, как на Жана набрасывается сердитый французский часовой, тем острее ощущал необходимость что-то предпринять. Вероятность разыскать мальца была не больше, чем найти иголку в стоге сена, но я решил, что лучше уж попытаться, чем обречь его на плен или, хуже того, на гибель.
Приняв решение, я махнул Рису, и тот перебрался на нос.
