Роберт потирал подбородок, будто глубоко задумался. Он посмотрел на меня – я мягко улыбнулся в ответ, – потом на начальника гарнизона, который кивнул, как бы отвечая на некий безмолвный вопрос.
Не могло идти и речи о том, чтобы принять столь возмутительные требования. Об этом мы договорились заранее. Роберт просто играл с глашатаем. Он все молчал и молчал.
Глашатай бегал по нам взглядом в попытке выяснить, что к чему. Время шло, терпение его кончалось.
– Вы дадите ответ королю Филиппу?
– Дам, – сказал Роберт. – Передай, что ворота Руана открыты для него.
– Открыты?
– Он может войти в любое время. Никто ему не воспрепятствует.
Исполненный недоверия глашатай посмотрел на меня и на коменданта. Мы стояли как ни в чем не бывало.
– Вы сдаетесь? – спросил он у Роберта.
– Передай ему, что ворота открыты. Здесь его ждет теплый прием.
Граф говорил задорно и насмешливо.
Глашатай понял и поджал губы.
– С вашего позволения, – процедил он и ушел.
– Я бы отвалил кучу серебра за возможность быть рядом, когда Филипп услышит ваше послание, – сказал я вполголоса.
Роберт хмыкнул:
– Я тоже.
Но куда больше я готов был заплатить за возможность схватить Фиц-Алдельма. Его бегство саднило, как соль в ране.
Неудивительно, что французский король не воспользовался любезным приглашением графа. В течение нескольких дней началась полноценная осада. Нам очень повезло: французские катапульты оказались столь же посредственными, как в Утремере. Прислуга тоже была обучена плохо. Враги закидывали нас дюжинами камней, убивали защитников, но никак не могли сосредоточить удары в одном и том же месте, чтобы проделать настоящую брешь. Вскоре вся шедшая вдоль Сены стена была снизу доверху испещрена выбоинами. Но в основном укрепления оставались неповрежденными, а самые серьезные повреждения мы устраняли быстрее, чем французишкам удавалось развить успех.
Не стоило сбрасывать со счетов и наши усилия. Четыре ночи спустя после бегства Фиц-Алдельма, выждав достаточно, чтобы вражеские часовые расслабились, я повел за реку дюжину жандармов. Высадившись за несколько часов до рассвета, мы успели перерезать натяжные канаты у семи катапульт, прежде чем французики опомнились. Мы тут же растворились в темноте и ушли без потерь.
Опасаясь новой атаки, противник стал каждую ночь оттаскивать камнеметы в свой лагерь. Чудовищный труд осложнялся сильной жарой и солнцепеком. У наших людей вошло в привычку выходить вечером на стены и осыпать французишек издевками и насмешками, пока те, потея и чертыхаясь, волокли катапульты прочь от берега. Между лучшими стрелками, лучниками и арбалетчиками, затевались соревнования, а граф Роберт, не упуская случая повысить боевой дух, назначал награды победителям.
Расстояние от стены до другого берега составляло две с небольшим сотни шагов – почти предельное даже для мощного арбалета. Сознавая сложность задачи, Роберт пообещал платить один золотой за каждого убитого этим оружием и шесть серебряных пенни за раненого. Вознаграждение за попадание из лука было менее щедрым, но достаточным, чтобы наши стены кишели солдатами все те дни, когда французы перетаскивали катапульты.
Неделю спустя дела приняли более скверный оборот. Даже не знаю, откуда они взяли новых камнеметчиков. Одни утверждали, что это итальянцы или немцы, другие – что фламандцы. Их было немного, хвала Господу, иначе обширные участки стены были бы разрушены и наша судьба решилась. Но и без этого мы с тревогой наблюдали за тем, как пять или шесть вражеских осадных машин бьют точно в то место, куда их навели.
Противник целился левее главных ворот, и в первый же день, от рассвета до заката, обрушил на это место град ударов. Исход стал ясен еще до конца обстрела. Участок стен был сметен напрочь, обломки свалились в Сену, а от парапета до подножия пробежала изломанная трещина толщиной с ладонь.
Когда погас зловещий багровый закат, мы с графом Робертом отправились обследовать повреждения. Несмотря на поздний час, стояла нестерпимая жара. Я косил глазом в сторону Сены, надеясь чуть позже присоединиться к Рису и нескольким дерзким жандармам. Они сговорились с наступлением полной темноты окунуться в реку. Нет нужды говорить, что Жан и его шайка тоже вызвались пойти. Голос Роберта вернул меня к действительности.
– Стена тут обрушится если не завтра, так послезавтра.
– Трудно представить, что этому помешает, – согласился я, частично перевесившись над стеной, чтобы лучше осмотреть трещину.
Какая-то извращенная часть моего существа испытывала радость. Прошло много месяцев с тех пор, как я в последний раз участвовал в битве. Яппа была в августе прошлого года, а теперь приближался июнь. Мне не хватало пьянящего возбуждения, которое испытываешь, сходясь с врагом: клинок против клинка. Я выпрямился и встретил взгляд графа.
– Французишки нападут, как только стена рухнет.
– Верно, – угрюмо сказал он. – Нас с самого начала ждет отчаянная драка.
– Стоит французам зацепиться за брешь, как они удвоят усилия.
Не было нужды добавлять, что тогда Руан падет. Или графу придется сдаться.
