– Можно я побуду еще чуть-чуть? – спросил он. – Французы не сразу ведь нападут. Они только собирают лодки. Смотрите!
– Ты такой же упрямый, как я, – вырвалось у меня. (Сообразив, что удача на его стороне, пусть и временно, он ухмыльнулся.) – Можешь побыть здесь, пока первую лодку не столкнут на воду. Если не уберешься после этого, я от души надеру тебе задницу.
Он воспринял угрозу спокойно и стал выкрикивать оскорбления в адрес французов.
Как я вскоре обнаружил, солдаты Филиппа не сидели без дела все эти дни. Они построили дюжины суденышек – или, скорее, нахватали их по прибрежным деревням, забравшись довольно далеко. А также понаделали великое множество лестниц, простых, но крепких на вид. В животе у меня сжался ком. Хотя полноценной бреши нет, стоит приставить к стене достаточно лестниц, и нам придется немало потрудиться, отбивая приступ.
Я выискал глазами Риса. Тот наблюдал за тем, как приятели Жана поднимают на стены ведра с арбалетными стрелами. У ближайшей из лестниц, что вели на парапет, собирался отряд жандармов; у других, насколько я мог видеть, тоже.
Я слишком уж переживаю, подумал я, припомнив, как наши арбалетчики целый день сдерживали мамлюков Саладина под Яппой. Тогда стрелков защищали только копья расположившихся позади воинов, а теперь у солдат имелась стена в двадцать пять футов высотой.
– Пусть французишки идут, – тихо сказал я.
Жан меня услышал.
– Да, пусть идут! – крикнул он. – Псы блохастые! Они не забудут нашего гостеприимства целый год. Те, кто выживет, конечно.
– Дай бог, – произнес я. – А теперь сделай доброе дело – подсоби своим друзьям со стрелами. Когда закончите, спускайтесь вниз и оставайтесь там.
Я смотрел, как он уходит, ворча, и улыбнулся. Пройдет несколько лет, и из него получится славный оруженосец.
Без особой охоты повинуясь моему приказу, лучники не открывали стрельбу, пока сотни французишек не скопились на противоположном берегу. Арбалетчики с их менее дальнобойным оружием тоже выжидали. Когда враги сбились в кучу, как посетители рождественской ярмарки, я дал условный знак.
Противник готовился к этому. Дюжины воинов со щитами прикрывали тех, кто спускал на воду лодки и грузил лестницы. Впрочем, защитить их было почти невозможно, и наши лучники не упустили случая. Для начала они стали пускать стрелы по высокой дуге: первая, вторая, третья, четвертая – и все на протяжении тридцати мгновений. Было очень красиво: в синее небо взметнулось густое, черное, гудящее облако. А затем обрушилось с невероятной, убийственной скоростью.
Щиты покрылись щетиной. На земле, там, где не было растительности, появились кусты из стрел. Французы начали кричать. Французы начали падать. Французы начали умирать.
Кто-то из воинов со щитами получил рану, кто-то испугался, кто-то не мог выносить криков товарищей – и они дрогнули. Щиты задвигались, опускаясь и перемещаясь, и наши лучники, которым велели самим выбирать цель, вгоняли стрелу за стрелой в любую брешь. Не каждая стрела убивала, но этого и не требовалось. Они просто сыпались и сыпались, пробивая щиты, иногда вонзаясь в плоть, иногда нет. Боевой дух, нечто неуловимое и хрупкое, способен рухнуть от множества вещей, и одна из них – бесчисленное количество стрел, падающих с каждым жутким мгновением.
Не берусь определить, когда это случилось, но в одну минуту французишки спускали на воду суда и даже грузились на них, а в следующую рассыпались и побежали, охваченные диким ужасом. Они побросали утыканные стрелами щиты, оставив раненых товарищей, стонавших на земле. Лодки стояли наполовину на берегу, наполовину в реке, тела убитых валялись внутри или свисали с борта, так что ноги были в воде. Два суденышка успели оттолкнуть, но они, лишенные гребцов, просто плыли по течению.
Лучники кричали и поздравляли друг друга, не прекращая стрелять. Я отвернулся. Французы были врагами, и я без жалости рубил их в рукопашной, но тут вышла бойня.
Филипп, даже в лучшие времена страдавший раздражительностью, был, надо полагать, в бешенстве: он распорядился произвести новую атаку всего через час после позорного провала первой. Эта попытка оказалась еще более неудачной. Берег реки был усеян телами убитых и вопивших от боли раненых, а колчаны наших лучников опять оказались полными.
Французы побежали, не успев спустить на воду ни одной лодки, вновь понеся тяжелые потери.
Как я выразился в разговоре с графом Робертом, пришедшим посмотреть на схватку, Филипп наверняка бесится от ярости, как ребенок, у которого отобрали игрушку. То была не игра моего воображения – было хорошо известно, что король бесится, если не получает желаемого. Я оказался прав. Французский монарх вышел из себя. Доказательством этого стала третья атака, предпринятая ближе к вечеру. Она получилась удачнее второй, по большей части благодаря тому, что сержанты и капитаны буквально гнали своих людей к реке пинками и тычками.
