– Если мы их отбросим, обстрел из камнеметов продолжится, – сказал Роберт. – И брешь станет еще шире.
За этим последовал бы новый полноценный приступ – отразить такой еще труднее. И даже если мы отразим его, подумал я, все будет повторяться до тех пор, пока мы не сдадимся или не погибнем.
– Можно предпринять еще одну ночную вылазку, – предложил я. – Ворвемся большими силами прямо в их лагерь и сожжем столько катапульт, сколько сможем.
– Они будут нас ждать.
– Пусть так. – Во мне заговорило упрямство. – Все равно стоит попытаться.
– Мы понесем ужасные потери.
– Они будут меньше, когда французишки пойдут на приступ?
– Ночная битва – чертова затея даже в лучшие времена, а тут у нас река за спиной. Представьте, что нам придется отступать с боем к Сене, сдерживая напор всего войска Филиппа.
Картина получалась не слишком привлекательной. Я кивнул, неохотно соглашаясь.
– Может, вы и правы.
– Конечно прав. Риск слишком велик.
Мы замолчали, погрузившись в мрачные раздумья. Нас обоих совсем не радовала необходимость сидеть и ждать, когда французы нападут на нас, разрушив стену. Но как бы нам ни хотелось, спасительное решение не приходило.
Ответ был простым, как нос на лице: сдать Руан Филиппу. Однако никому не хотелось произносить эти слова.
Пребывая в мрачном настроении, мы спустились со стены. У ее подножия мое внимание привлекла группа стрелков. Не имея возможности упражняться в чистом поле, лучники установили мешки с соломой напротив ворот и весело соревновались, посылая в них стрелы.
Я удивился тому, что никто из нас не подумал об этом прежде.
– Граф Роберт! – воскликнул я. – У меня есть мысль.
Вид разрушений, причиненных камнеметами, привел французского короля в воинственное расположение духа. Рано поутру обстрел возобновился. Если бы не наши лучники, изготовившиеся в засаде, этот день мог принести нам страшную беду. Как только французишки установили катапульты на боевые позиции, наши многочисленные воины стали целиться по новой прислуге. Эти болваны гордо носили накидки ярких цветов, и стрелки первым залпом сразили семерых. Еще больше оказалось раненых.
Французам пришлось вернуть прежних камнеметчиков. Как мы и надеялись, меткость стала прежней, то есть прискорбной. Еще им мешали наши стрелы, сыпавшиеся без перерыва. Заряжающие не могли показаться из-за прикрытия, не рискуя тут же опериться. Обстрел был таким сильным, что щиты прикрывавших прислугу солдат зачастую напоминали ежей. Время от времени владельцам приходилось отступать в тыл и вытаскивать древки.
Я, хоть и не был лучником, тоже торчал там. Накануне вечером Рис вызвал меня на состязание по стрельбе. Желая ему угодить, я согласился, но потом передумал. Неразумно тратить стрелы на меня, сказал я парню, когда люди вроде него способны употребить их с большей пользой. Он рассмеялся и тут же побился об заклад с морщинистым стрелком-валлийцем, который по возрасту годился ему в деды.
Вниз я спускаться не стал. Как и все, я необычайно радовался тому, что французишки не могут управиться с катапультами. Некоторые снаряды вовсе не долетали до стен. Мы осыпали камнеметчиков градом оскорблений: «Да вы с двадцати шагов в дверь амбара не попадете. Вы с завязанными глазами стреляете? Наверное, взяли наводчиком самого подслеповатого?»
Возымели наши остроты действие или нет, сказать не берусь. Да это было и не важно. Главное, что боевой дух наших людей сразу вырос. Я тоже почувствовал себя увереннее. Разговор с графом Робертом навел на меня тоску; теперь же было вдвойне радостно видеть, что нам почти удалось свести потуги французишек на нет.
Когда об этом доложили Филиппу Капету, он не обрадовался. Это стало ясно сначала по суматохе во вражеском стане, где загудели трубы и забегали посыльные. Чуть погодя жандармы, многие из которых на ходу нахлобучивали шлемы или пристегивали мечи, начали стягиваться к краю лагеря.
Я немедленно известил графа Роберта. Сразу прозвучал сигнал тревоги. Я пихнул Жана, который хвостом таскался за мной целый день, и довольно мягко сказал:
– Пора тебе уходить.
Обиженный взгляд.
– Почему?
– Гляди, вон там. Французишки пойдут на приступ, и скоро.
– Я тоже буду с ними сражаться! – Словно из ниоткуда в его руке возник тот самый ржавый нож. – Вы видели, как я справился со священником? Я не боюсь.
Я сдержал улыбку, чтобы не ранить его честолюбие. Он напоминал мне дворового терьера, всегда готового подраться с собакой втрое крупнее себя. Я присел, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
– В твоей отваге никто не сомневается, Жан. Как и в твоей преданности. – Он кивнул, смягчившись от похвалы, и я продолжил: – Ты, может, не понимаешь, но одно дело – прижать к стене трусоватого священника и другое – остановить французского жандарма, взбирающегося по лестнице с жаждой убийства в сердце.
Малец начал было возражать, но я оборвал его.
– Нет, Жан. Очень скоро здесь не будет места детям.
К моему удивлению, мальчишка кивнул. Но, даже уступая, он стремился что-нибудь выгадать.
