Из Руана мы направились на северо-восток, затем, достигнув границы с Францией, свернули на юг. Страна представляла собой настоящее лоскутное одеяло из замков: одни перешли на сторону Филиппа, другие сохранили верность Ричарду. О Фиц-Алдельме не было ни слуху ни духу. Но это мало что значило. Он мог проехать в миле от нас, и мы бы не узнали об этом. Как я понимал, негодяй занимался тем же, чем я, – навещал сеньоров, переметнувшихся к французскому королю. С таким же успехом он мог находиться в Париже и угодничать перед Филиппом. Наше разочарование росло, Рис все чаще ворчал, что следовало убить Фиц-Алдельма, когда была возможность, невзирая на последствия, самым серьезным из которых стал бы гнев Ричарда.
Я не спорил. Рис был прав. Моего врага и след простыл. Никогда я не испытаю удовольствия, сообщив умирающему Фиц-Алдельму, что именно я убил его брата. Смириться с этим было нелегко. Я навещал церковь за церковью, делая щедрые пожертвования, надеясь, что Бог простит мне лицемерие и услышит мою просьбу: снова отдать Фиц-Алдельма мне в руки.
В середине июня мы возвращались в Руан. От французского двора поползли тревожные слухи. Филипп, искусный в своем коварстве, договорился о том, что двадцать пятого числа этого месяца встретится с германским императором Генрихом в Вокулере.
Никогда прежде я не видел графа Роберта таким обеспокоенным. Он метался по большому залу в цитадели, как запертый в клетке лев – мне однажды довелось видеть это зрелище. Взад-вперед, туда-обратно, и так без остановки.
– Филипп заплатит любые деньги, лишь бы наложить лапы на нашего короля. Родную мать продаст, если понадобится. А едва засадив Ричарда в свою темницу, выбросит ключ.
Роберт прав, подумал я. Отношения между двумя монархами испортились после ожесточенной ссоры на Сицилии, когда Ричард оклеветал Алису, сестру Филиппа, и приняли еще более скверный оборот в Акре, где английский государь унизил французского перед всей его свитой. Теперь Филипп ненавидел Ричарда всеми фибрами души. И готов был пойти на все, лишь бы сделать нашего господина своим пленником.
– И мы ничего не можем сделать? – воскликнул я.
– Находясь здесь – ничего, – горько промолвил Роберт.
В молодые годы я стал бы биться об стену от ярости, но теперь стал мудрее. Я подумал о Ричарде, который, в отличие от меня, не только храбро сражался, но и замышлял большие дела, – и немного успокоился.
– Король не станет сидеть сложа руки, – заявил я.
Роберт бросил на меня проницательный взгляд:
– Тебе известно то, чего не знаю я?
– Нет. Но он мне говорил, что Генрих любит совать нос в дела, которые его не касаются.
– Клирик, который метил в епископы Льежа и был убит?
– Вот именно. Из-за неуместной настойчивости Генрих нажил себе врагов во всей своей державе. Ричард же, благодаря давним союзам, дружит кое с кем из знатных особ, обиженных императором.
– Кроме прочего, его связывают с ними торговые отношения.
Земли по Рейну полностью зависели от торговли с Англией.
– Ручаюсь, он разослал гонцов к каждому графу и князю, каждому герцогу и барону от Шпейера до Узкого моря, прося поддержки, – сказал я, чувствуя прилив бодрости. Как король, Ричард мог писать письма кому захочет.
Так и вышло. Всего за несколько дней до встречи в Вокулере пришла весть, что Генрих уладил разногласия с большинством мятежных вельмож из Рейнланда. Об участии Ричарда ничего не сообщалось, но во всем этом просматривался его почерк. Добрые новости на этом не закончились. Вместо встречи с Филиппом Генрих дал согласие собрать большой двор в Вормсе двадцать девятого июня и поклясться на Евангелии, что он непричастен к убийству Альберта Брабантского, желавшего стать епископом Льежа.
С каждым днем наша уверенность в том, что военная кампания Филиппа близится к концу, росла. Устав добиваться верности от приграничных сеньоров, раздосадованный тем, что не могу напасть на след Фиц-Алдельма, почти не имея занятий, я начал впадать в беспокойство, ощущая себя бесполезным. Я потолковал с графом Робертом насчет поездки к королеве Алиеноре в Аквитанию, подавлявшей мятеж неугомонного Адемара Ангулемского. Но мы оба с удивлением пришли к выводу, что помощь ей не нужна, и, кроме того, она может не одобрить моего отъезда из Нормандии, куда меня послал король.
– Если я и дальше буду сидеть без дела, то с ума сойду, – пожаловался я графу однажды во время обхода стен, ставшего нашим ежевечерним ритуалом.
– А мне каково приходится, представь себе? – (Я уныло махнул рукой в знак согласия. Роберт начальствовал над королевскими войсками в Нормандии и не мог ее покинуть в обозримом будущем.) – Охота тут хорошая, это ты должен признать.
– Даже охота на оленя или вепря наскучивает со временем. – Я пожалел об этих словах, едва произнес их. – Извини. Мне просто никак не удается найти занятие по душе, вот и все.
