В архиве том были собраны и тайные царские указы, и письма, причисленные к государственной переписке, простому человеку неведомые, и распоряжения, проходившие по ведомству иностранных дел – в общем, много чего интересного. Архив Беневский передал герцогу д’Эгийону, которому он понравился своим умом, деловой хваткой, обаянием, способностью заинтересовать собеседника.
Более того, он пообещал герцогу, который, к слову, был очень неплохим министром иностранных дел, раскрыть некие пункты тайного соглашения русских с англичанами относительно Дальнего Востока. Беневский делал при этом заговорщицкий вид и обрывал свои фразы на полуслове. Он сумел внушить герцогу мысль, что Франция должна стать третьей страной, которая примет участие в дальневосточном разделе.
Такие планы грели герцогу душу. На деле же никакого соглашения по Дальнему Востоку не существовало и существовать не могло – Беневский блефовал, он подогревал интерес к собственной персоне и, надо заметить, делал это весьма успешно.
Имелся у него и свой собственный «дальневосточный» план – он захотел покорить Формозу и сделать ее французской колонией.
– Живет там народ дикий, одевается в шкуры, в носы и уши вставляет деревяшки, – рассказывал он д’Эгийону, внимательно слушавшему его, – поклоняется идолам, огню, осколкам камней и грубым деревянным изображениям, характером люди тамошние свирепые, о богатствах, на которых стоят их примитивные тростниковые хижины, даже не подозревают… Туземцы, одним словом, ваша светлость.
Герцог поощряюще качал головой, подбадривал Беневского. В результате Беневский засел за план покорения Формозы, который вскоре благополучно и сочинил.
Его рассказы о совместных намерениях русских и англичан разделить дальневосточный пирог, а на закуску совершить чего-нибудь еще, что пойдет вразрез с планами французского двора, были переданы морскому министру графу де Бойна, тот, в свою очередь, доложил о них королю. Людовик Пятнадцатый отнесся к сообщению морского министра серьезно, но Формозу решил оставить на потом, небрежно бросив:
– Слишком далеко до нее, граф, не находите? У нас не хватит кораблей, чтобы поддерживать там должный порядок.
– Но англичане, ваше величество…
– Никаких «но», – обрезал его король, – и никаких англичан. Мы в местах, которые уже давно считаем своими, обжитыми, населенными французами, имеем много белых пятен, которые должны, просто обязаны ликвидировать… Но не имеем сил. Не находите, граф?
Что оставалось делать морскому министру? Только согласиться с королем.
– Нахожу, ваше величество, – проговорил он покорно.
«Второго августа, – записал Беневский у себя в дневнике, – я получил приглашение герцога д’Эгийона, доставленное мне государственным гонцом. Восьмого августа я прибыл в Шампань, где тогда находился министр, который принял меня с уважением, радушно, предложил мне вступить на службу его короля и пообещал дать в мое распоряжение пехотный полк».
Правда, лавры завоевателя голозадой, отсталой, примитивной, вооруженной стрелами и копьями, но очень богатой Формозы Беневскому не светили, – такова была воля короля… Но зато светило другое. Людовику Пятнадцатому хотелось, чтобы Франция проглотила пирог пожирнее, побогаче, чем какая-то далекая Формоза…
Королю захотелось, чтобы на золотом блюде ему был подан Мадагаскар.
Предложение заняться Мадагаскаром было для Беневского неожиданным, но не смутило его ни на секунду. Он громко звякнул серебряными шпорами и ответил бравым голосом:
– Готов выполнить любое поручение его величества:
– Вам надлежит поехать на Мадагаскар во главе полка волонтеров, – сказал ему министр.
С волонтерами Беневский дела еще не имел и не знал, что это такое – морока или нет? В результате никакого полка не было ему приготовлено, Беневский ограничился тем, что собрал людей, которых сумел увлечь рассказами о Мадагаскаре, тем организационная работа его закончилась. Людей этих было мало.
Но ведь имелись еще верные сподвижники, оставшиеся на Иль-де-Франсе, на которых Беневский сейчас надеялся больше, чем на кого-либо. Причем, среди оставшихся были разные люди: имелись такие, кто умел толково воевать, были моряки, были знатоки купеческого дела, были умельцы, которые могли за несколько секунд умножить трехзначное число на двухзначное и не ошибиться, были охотники и земледельцы, строители и специалисты по плетению сетей.
И все они – из числа одиннадцати человек, оставшихся на Иль-де-Франсе. Так что на Мадагаскар Беневский отбывал со спокойной душой – он мог рассчитывать на своих сподвижников.
За время пребывания во Франции он устал, в волосах появилось еще больше седины (впрочем, это нестрашно, седину всегда можно прикрыть париком), около губ в углах рта обозначились ироничные складки, глаза посветлели, словно бы их выжарило беспощадное солнце, хромать начал заметнее – старое увечье стало сильнее тревожить его, иногда ему хотелось обзавестись солидной палкой, чтобы было на что опереться при ходьбе, но Беневский боялся потерять форс, боялся выглядеть не тем человеком, за которого выдавал себя.
