– Чего изволите? – спокойно и негромко спросил он.
Погоня при виде офицерского камзола оторопела – не ожидала увидеть здесь важное лицо.
– Ловим сбежавшего раба, – с хриплым кашлем выбил из себя один из преследователей, судя по всему, – старший. – Очень опасный раб. Убил человека…
– Можете зайти в дом и проверить, – предложил Устюжанинов, – у нас нет никого из посторонних.
– И не пробегал никто, господин офицер?
– Никто, – сказал Устюжанинов, – ни один человек.
Преследователь поднял повыше факел, осветил двор, увидел каменное основание колодца и неожиданно спросил:
– А ведро почему опущено?
Устюжанинов почувствовал, как у него остановилось дыхание, сердце подпрыгнуло вверх и застряло в глотке, бешено заколотилось там: погоня напала на верный след… Как сбить ее?
– Ведро деревянное, держим в воде, иначе рассохнется, – спокойно, стараясь, чтобы голос случайно не дрогнул, пояснил Устюжанинов.
По лицу преследователя было видно, что он очень бы хотел проверить колодец и бадью, опущенную внутрь, но побоялся – вдруг офицер рассердится, приподнял факел, еще раз осмотрел двор и, махнув рукой своре, прибежавшей с ним, исчез. Свора понеслась за ним дальше.
– Для таких случаев неплохо бы иметь крепкие ворота, – сказал Устюжанинову появившийся в дверях Чулошников, озабоченно, как-то по-детски пошмыгал носом.
– Ворота не всегда могут быть защитой, – заметил Алеша тоном взрослого, умудренного жизнью человека.
Минут через двадцать, когда все утихло, из колодца подняли Сиави.
Чтобы бадья не превратилась в помойную лохань, супруга Андреанова долго отмывала ее теплой водой и самодельным щелоком, который привезла с Камчатки – заготовила там объемистый кулек. Щелок оказался ценной штукой, Агафья его понапрасну не расходовала.
Сиави, чтобы никто не засек его, заперли в доме и велели носа на улицу не казать. Надо было некоторое время выждать и уж потом что-то предпринимать ломать голову, как быть дальше.
Сиави надо было переправлять на Мадагаскар, вот только как это сделать – большой вопрос.
Нужны были деньги. Небольшие деньги они, конечно же, получали – все одиннадцать человек, оставшихся на Иль-де-Франсе, – деньги приносили им из канцелярии губернатора. Чтобы спасти Сиави, надо было скидываться: с каждого понемногу в общий котел.
Чулошников взял офицерскую треуголку Устюжанинова, положил ее на стол, произнес голосом тихим, но настойчивым, со знакомыми, позаимствованными у Беневского нотками:
– Ребята, давайте-ка… Кто сколько может. Не жалейте. Иначе парня нам не спасти – его повесят.
Губернаторское жалованье им платили во франках, поэтому, как прикинул Чулошников, часто бывающий в порту, в Таможенном квартале, им понадобится собрать не менее шестисот франков. За меньшую сумму им Сиави отсюда не вывезти.
– Алиоша, мой отец сумеет отдать вам эти деньги, – сказал Сиави, узнав, чем занимается русская колония, – он сумеет отдать денег много больше.
– Он что, отец твой, – богат? – не удержался от вопроса Устюжанинов.
– Вождь племени бецимисарков обязан быть богатым, – сказал Сиави.
Устюжанинов подумал о чем-то своем, затем неожиданно присвистнул:
– Вождь – это одно и то же, что и король?
– Насчет короля не знаю, но он – главный человек в племени. На Мадагаскаре бецимисарки – большая сила. Бецимисарков много.
Алеша хоть и не знал, сколько бецимисарков живет на Мадагаскаре, но согласно наклонил голову. Неожиданно вспомнилось, что Беневский упоминал Мадагаскар, таинственный Мадагаскар интересовал его, а с другой стороны он быстро скисал, вид его делался отсутствующим, чужим каким-то и он безнадежно махал рукой.
– Нас с тобою, Альоша, больше должна интересовать Формоза, а не Мадагаскар. На Формозе мы с тобою построим государство Солнца и я знаю, как это сделать, а на Мадагаскаре… На Мадагаскаре – не знаю. Скорее всего, нет.
Вид Беневского делался еще более чужим, еще более далеким, уголки губ начинали озабоченно подрагивать – что-то происходило в его душе, тревожило, а вот что именно происходило, понять не было дано. И вообще Беневского не всегда можно было понять, иногда он переставал походить на самого себя, превращался в человека, совершенно незнакомого.
Так было на Макао, когда он самолично, в одиночку, принял решение о продаже галиота, после чего вдребезги разругался едва ли не со всеми, Устюжанинов так никогда бы не поступил, он обязательно поговорил бы с каждым большереченцем, узнал бы его точку зрения, учел бы ее… «Святой Петр» был родным домом для всех их, а лишиться дома – все равно, что сунуть под топор руки.
Вот и получилось, что все они остались без дома, – все до единого. Кроме Мориса Августовича.
То, что Сиави был сыном мадагаскарского вождя, с одной стороны значения не имело, а с другой – вдруг шеф захочет осваивать Мадагаскар, вдруг государство Солнца действительно можно построить там?
Хоть и бедны были большерецкие скитальцы, как церковные мыши, а сбросившись, заполнили, можно сказать, едва ли не целиком офицерскую треуголку Устюжанинова. Деньги были в основном, мелкие…
