Скорее бы наступил час, когда можно будет покинуть Францию, но час этот долгожданный не наступал – Беневский не мог покинуть Париж без денег.
Тут даже герцог д’Эгийон, обладавший большой властью и неограниченными связями, не в силах был ему помочь. Все вопросы, связанные с деньгами, во Франции той поры решал лично король. И еще пара человек, считавшихся его советниками по финансовой части.
Д’Эгийон на них влияния не имел.
Беневского на Иль-де-Франсе ждали. Больше всех, пожалуй, ожидал Алеша Устюжанинов, – и не потому, что он страдал от бездействия или очень уж соскучился по своему учителю, как по родному отцу – Алеше, кстати, не хватало толкового репетитора по французскому языку, и это было весьма важно, тут Беневского не мог заменить ни Чулошников, ни креол Жак, ни даже сам губернатор, – никто, в общем, – просто в жизни его образовался провал, который ни один человек не мог заполнить, вот ведь как. Нужен был Беневский, учитель.
Вечера коротали за шахматами. Если бы в «работном» доме Памплимуса не было шахмат, жизнь казалась бы нашим героям совсем серой. А так шахматы помогали скрашивать унылое, медленно тянувшееся время.
Письмо Беневского до них дошло – доставили из канцелярии губернатора, куда оно прибыло с быстроходным чайным клипером. Алеша читал его и по ходу переводил на русский язык раз пятнадцать, не меньше и всякий раз его слушали внимательно, не комментируя, не произнося ни одного слова – в полной тишине. Даже мухи в этой тиши остерегались летать – понимали: могут сбить.
После чтения письма, ставшего на несколько дней ритуальным, вновь садились за шахматы, а прислуга покойного Чурина, молчаливая худенькая женщина с простым русским лицом, пристраивалась рядом со столом, где резались игроки, – за вязание. Жак добыл где-то моток индийской шелковой пряжи, взял за него недорого и служанка теперь старалась обиходить скудный быт беглецов.
Нарядная шелковая салфетка – штука такая, что везде может пригодиться. Даже в России, если им будет дано вновь оказаться дома.
При мыслях о России лицо служанки делалось мрачным, горьким, но она никому, ни одному человеку не говорила, о чем думает в эти минуты…
Как-то, в позднее время, когда на улице было черным-черно, в дверь «работного» дома постучали. Стук был резким, сильным.
Чулошников и Алеша, сидевшие за шахматами, переглянулись. Стук этот, очень тревожный, слышный, наверное, на другом конце острова, у горы Брабант, раздался вновь.
– Еще не хватало нам в какую-нибудь неприятную историю угодить, – недовольно проговорил Чулошников, – Морис Августович нас за это не похвалит.
Устюжанинов молча прошел к двери, вынул из пазов прочный деревянный засов. За дверью, на широком, сколоченном из досок настиле, отдаленно напоминавшем низкое крыльцо в российском доме, лежал окровавленный человек.
Лицо его, несмотря на кровь, текущую из рассеченного лба, показалось Устюжанинову знакомым. Человек стер с лица кровь и протянул к Устюжанинову обе руки.
– Помогите! – прошептал он.
Тут Устюжанинов узнал его, отступил чуть назад и проговорил неверяще:
– Сиави?
– Сиави, – подтвердил окровавленный человек, – спасите меня.
– Что случилось?
Разговор шел на французском, Сиави знал язык хуже Устюжанинова, но все равно понять его было можно.
– Я убил своего надсмотрщика, – проговорил Сиави, умолк на несколько мгновений, губы у него передернулись от боли, – того самого… Утром меня должны будут повесить. Но… я убежал. Мне удалось это сделать.
– Ясно, – коротко проговорил Устюжанинов, затем, обернувшись, спросил у прислуги: – У нас найдется чистая тряпка?
– Найдем, ежели надо.
– Кровь нужно стереть. Дайте, ради Бога.
– За мной гонятся, – предупредил Сиави. – Слышите лай собак?
Лай собак был слышен хорошо, погоня находилась недалеко. По лицу Сиави пробежала судорога.
– Сиави, давайте за мной, – скомандовал Устюжанинов, нырнул в темноту. – Не отставайте.
Около «работного» дома был выкопан колодец, на вороте, на прочной веревке, сплетенной из сизаля, висела деревянная бадья, окованная двумя железными обручами.
– Лезь сюда, Сиави, – Устюжанинов не заметил, как перешел на «ты», – впрочем, это было естественно, – ткнул рукою в бадью, – быстрее!
Сиави проворно забрался в бадью. Устюжанинов быстро заработал воротом, опустил бадью вниз, стараясь не пропустить шлепка о воду; когда засек шлепок, закрепил веревку на крюке, вбитом в стояк колодца.
Пока бежал от колодца к дому, почувствовал, что виски ему начал разламывать металлический звон. Устюжанинов понял: это от напряжения, от того, что рядом находится опасность… В доме он поспешно натянул на себя офицерский камзол и запер дверь на засов.
Через несколько минут по двору заметались огненные всполохи – явилась погоня, несколько человек с бичами и смоляными факелами. В дверь забарабанили крепкие кулаки.
Сдерживая дыхание, готовое вырваться наружу вместе со стоном, буквально сдавив его зубами, Устюжанинов неторопливо открыл дверь и выпрямился в проеме. Пламя факелов осветило серебряный позумент на офицерском камзоле, подаренном ему Беневским.
