Невыносимая жара раскалила камни, воины Жуанвиля изнывали на склоне. Остальные крестоносцы, заняв Баниас, понимали сложившуюся ситуацию, считая сенешаля уже мертвым, как и всех его людей, ибо любая попытка спуститься грозила полным истреблением.
Оливье де Терм, наблюдая склон Субейбы со стороны Баниаса, понял, что надо делать. Он один отправился к холму, чтобы спасти засевших там христиан. На одного рыцаря, самостоятельно желавшего подняться к другим прячущимся крестоносцам, сарацины не стали тратить стрел – все равно рано или поздно они попытаются спуститься, и вот тогда не уйти никому.
Оливье де Терм на виду у сарацин, не прячась, ничего не боясь, поднялся до того места, где за камнями сидел Жуанвиль и с ним еще несколько рыцарей. Де Терм посоветовал им не спускаться тем же путем, которым поднялись, а осторожно двигаться по холму в сторону крепости, обращенной к Дамаску, создавая впечатление, что они собираются идти именно на Дамаск. Камни и деревья прикроют передвижения в сторону. Но как только крестоносцы окажутся в нужном месте – сразу спускаться вниз, на равнину, перейти речку и поджечь обмолоченное зерно на поле.
Так и поступили. Понеся незначительные потери при движении по холму, люди Жуанвиля благополучно спустились на другой его стороне и помчались к речке. Сарацины не успели вовремя выйти из крепости, чтобы перехватить крестоносцев, и они, поплутав, вернулись в Баниас.
В городе их уже никто и не ждал живыми. Коннетабль Жиль де Брюн, Филипп де Монфор, Рено де Вишье и Гийом де Шатонёф задумались о целесообразности оставаться в Баниасе. Крепость Субейба неприступна. В Дамаск наверняка уже послана помощь, и силы, которые придут оттуда, будут несопоставимы с маленьким войском короля. Удержаться в Баниасе не удастся, ведь к осажденным крестоносцам некому прийти на помощь.
Крестоносцы решили переночевать в городе, а утром, забрав добычу и поджегши все, что горит, возвращаться к королю. Настроение царило скверное – сеньоры понимали бессмысленность дальнейших военных операций, когда мало собственных сил. Такие наскоки будут лишь провоцировать врага на ответные действия, но уже с многократно возросшей мощью. Взятие города можно было засчитать перед королем как месть за разграбление Сидона и на этом успокоиться. Лучше сохранять плохой мир с сарацинами, чем идти в самоубийственные атаки.
Бертран посидел с рыцарями, послушав, как они ворчат на командиров, рванувших на Баниас без должной разведки, стратегии, не понимавших, что Субейба неприступна и бессмысленно тратить силы на город, когда крепость, стоящую неподалеку от Дамаска, враг не оставит, а просто дождется помощи от своих.
Узнав, что в городе были схвачены не менее пяти сотен пленных горожан, не успевших вовремя бежать в крепость, Бертран пошел к ним. Пленных держали в мечети. Бертран собирался поквитаться с сарацинами и казнить нескольких. Ведь долгими днями, проведенными в каирской тюрьме, он втайне мечтал так сделать. Как мучили его, так и сам он будет мучить врага.
Бертран вынул меч и выволок из мечети первого же человека, кто сидел прямо у двери, – это оказался молодой мужчина; по простой одежде и жестам, которыми несчастный пытался доказать, что он не воин, Бертран понял – перед ним башмачник. Сарацин пытался убежать, но Атталь ударил его по спине и опрокинул на землю. Он поднес к его лицу сначала культю правой руки, как бы показывая, за что он его сейчас будет убивать, а потом левой занес над несчастным меч.
Все это время, пока он шел к мечети, вытаскивал и обездвиживал свою жертву, Бертран не чувствовал ничего, даже ненависти. Он был спокоен и внутренне абсолютно пуст. Лишь мысль о том, что он задумал отомстить, влекла его вперед. И теперь, замахнувшись на башмачника, Атталь вдруг ясно ощутил всю бессмысленность своих действий, бессмысленность вообще всей этой войны, всех походов во имя веры. Убийство не могло ничего решить – как жили на этих землях люди, верящие в Аллаха, так они и будут здесь жить и верить в Аллаха, а не в Христа. И рука у Бертрана и ухо не отрастут, когда он перережет горло башмачнику. Он останется точно таким же калекой, как и был. Ни счастья не принесет убийство, ни удовлетворения местью. Этот человек ни в чем не виноват. Он просто живет на своей земле и занимается тем, чем может и хочет. А что делает Бертран? Разве это его жизнь? Но другой у него нет. Ее отнял Тибо де Фрей, забрав с собой в поход. Пора вернуть свою жизнь и самого себя. Так подумал Бертран д'Атталь, поднялся, поднял молодого башмачника, вернул его в мечеть и отправился спать, спокойный и умиротворенный, как никогда за последние четыре года.
