Все, кто оставался в тюрьме, с нетерпением ждали следующего дня, когда придут за ними. Тюремщики выбирали сначала самых крепких, видных мужчин. Когда таких не стало, брали первого же, кто подбегал к открывающейся двери. Пленники, выводимые из тюрьмы, желали остававшимся, чтобы их очередь наступила уже завтра.
Бертран же сидел тише воды ниже травы, молчал и не верил в слова драгомана. Он пытался сказать это другим пленным, но его и слушать не стали. Бертран смог убедить только Анжольра не рваться к обещанной свободе, так как она может оказаться ловушкой.
Когда пленников осталось только пятеро, за ними перестали приходить. Неделю давали только протухшую воду и черствые ржаные лепешки, но и эта еда с радостью делилась на всех и после благодарственных молитв с удовольствием поглощалась. Бертран предположил, что это предвещает только самое худшее – пятерых крестоносцев либо решили уморить голодом, либо испытывают голодом, чтобы потом заставить отречься.
Наконец здоровый тюремщик с большим животом, зашедший в камеру, при свете факела стал оглядывать всех, кто еще остался. Он выбрал Анжольра и увел его. Жан оборачивался, ища у Бертрана слов поддержки, но Атталь сказал ему только одно: «Помни о Господе».
В темнице стоял полумрак, лишь узкое отверстие в стене ближе к потолку, напоминающее бойницу, пропускало свет с улицы. Бертран становился под луч падающего света и осматривал свою культю – не загнила ли. Она болела постоянно, он чувствовал, что рука его жива, и ему казалось, что он даже может пошевелить пальцами. Хвала сарацинским лекарям, они знали толк в ампутационных ранах и вовремя полечили так, что рана смогла затянуться. Глядя на свое уродство, Бертран приходил в бессильную ярость. Теперь он – как его дед, только у Гвидо д'Атталя руку по локоть отрезали, а ему всего лишь кисть. Слух сразу стал хуже без отрезанной ушной раковины. Бертран мог только догадываться, как жутко он выглядел со стороны без уха и кисти.
Под вечер, когда света в тюрьме стало совсем мало, дверь открылась и на пороге появился Анжольра. Он не хотел входить. Тюремщик грубо втолкнул его внутрь. Анжольра шатался. Бертран подбежал к нему и поддержал, иначе бы он упал. Бертран увидел остекленевшие глаза и перекошенный рот Анжольра.
– Что с тобой? Что они с тобой сделали?
Бертран оглядел товарища – руки на месте, на лице ничего не отрезано, ноги тоже целы. Но даже в полумраке Бертран различил, что штаны Анжольра спереди и сзади полностью пропитались кровью. Не зная, что говорить, можно ли что-то спрашивать, он обнял Анжольра и осторожно привел к стене, он хотел его усадить, но Анжольра отказался, резко замотав головой.
– Больно. Так больно, что и не сказать словами, – еле вымолвил он. – Я больше не могу жить. Я сейчас умру.
– Послушай, Жан, ну ради Жаклин… Надо как-то держаться! Нельзя умирать. Что они с тобой сделали? Откуда кровь? Жаклин ждет тебя, и ребенок уже родился у вас!
Анжольра посмотрел на Бертрана долгим слепым взглядом, словно из другого мира, губы его исказились в подобие улыбки.
– Жаклин, ребенок… Благослови их Бог.
Бертран не ожидал, что Анжольра неожиданно дернется, и потому не смог его остановить. Анжольра быстро преодолел несколько шагов до противоположной стены и с силой ударился в нее головой. Окровавленный, он упал, немного подергался и затих.
Бертран не мог поверить в его самоубийство. Гнев и ярость закипали в нем. Он и хотел, и боялся посмотреть, что вытворяли с его товарищем сарацины. Невозможно было не пожалеть Жана де Анжольра, прожившего короткую и совсем несчастливую жизнь, где ни в чем бедному шевалье не сопутствовала удача – ни в любви, ни в войне, ни в смерти. Не нужен он был отцу, не смог обеспечить возлюбленную, много голодал, в бою не прославился, попал в плен и не смог жить после издевательств.
– Твари! – закричал Бертран. – Подлые сарацинские ублюдки! Чтоб вас всех черти на том свете на горячих сковородках драли! Дайте мне меч, или вы не мужчины? Я буду биться с вами и левой рукой!
Дверь открылась, и появился толстый тюремщик. Бертран бросился на него, но сил не хватило, чтобы начать борьбу. Тюремщик отбросил Бертрана одним ударом руки, а потом долго избивал ногами, пока Атталь не отключился.
Когда он пришел в себя, в темнице никого не было – ни трех пленников, ни тела Анжольра. Начались долгие мучительные дни голода. Один раз в два дня тюремщик кидал Бертрану черствый кусок лепешки да ставил кружку воды. Бертран лежал целыми днями, думая, что, если он не станет двигаться, есть будет хотеться меньше. Но есть хотелось. Мучительно ныл живот, постоянно кружилась голова, Атталь долго и протяжно скулил, лежа под дверью и прося еды. Но ее приносили строго раз в два дня. Хотелось пить. Одна кружка воды не могла утолить мучительную жажду.
