Он понимал, что если остальных, скорее всего, быстро казнили, то ему уготовили тяжелую страшную смерть от голода и жажды. Ни оставалось никаких иллюзий, что это именно так. Он все время лежал в полузабытьи, тихо стоная и молясь, пока мысли не путались и он не забывался мутным сном с постоянными бредовыми сновидениями.
Однажды он как наяву увидел отца Филиппа, расплакался и попросил его спасти из темницы. Капеллан, пригрезившийся ему в самом темном углу камеры, вдруг двинулся на него, осененный светом, и сказал, что не хочет ли Бертран покаяться в грехах.
– Я не знаю, отче, в чем мне каяться. Я не совершил ничего дурного.
– Подумай хорошенько, – строго ответил Филипп.
– Я не могу думать, отче. Я голодный и хочу пить. Каждая мысль отнимает у меня силы.
– Это не ответ, мальчик мой. Бог терпел и нам велел. Подумай о своих грехах.
– Да нет их у меня, нет!
– А убийства ты забыл?
– Да я никого не убивал, отче. Ни одному христианину я не причинил никакого вреда!
– Ты думаешь только про христиан?
– А как же еще? Разве убивать сарацин – грех? Папа римский говорил же, что убивать сарацин не грех, да и все священники тоже, те, что святую войну проповедуют.
– Так, может, они страшно заблуждаются? Они могут не знать истины.
– А кто знает?
– Бог.
– Да чего ты хочешь от меня, отче? Если ты дашь мне хоть глоток воды и кусочек хлеба, я готов в чем угодно каяться!
– Так не пойдет, Бертран, – очень сурово процедил капеллан Филипп. – Только искреннее раскаяние может быть принято.
– Ну и убирайся ты к дьяволу, Филипп! – вскричал в пустоту Бертран. – Я чист! Я воин Господа!
День, в который должен был тюремщик принести кусок лепешки и кружку воды, прошел, но дверь никто не открыл. Бертран стучал, пока хватило его скудных сил, но за дверью царило безмолвие. Стало понятно – его решили окончательно уморить.
Бертран подполз к лучу света, пробивавшемуся из отверстия под потолком, и сел, чтобы в последний раз посмотреть на него. Лучше было умереть хоть под маленьким лучиком, чем в полной тьме. Бертран почти ничего не соображал. Но платок, сотканный Катрин, он держал всегда у себя на шее, и теперь прислонил его к потрескавшимся, сухим, как почва египетских пустынь, губам и стал ждать смерти. Платок давно превратился в грязную, вонючую тряпицу, но Бертрану казалось, что он пахнет прекрасно и напоминает ему невообразимо далекое прошлое, когда он говорил с Катрин, держал ее за руку и один раз поцеловал.
Вдруг что-то больно ударило его в голову. Бертран машинально нащупал рядом с собой предмет, это был маленький камушек. Кто-то бросил его сквозь отверстие. Это явно был человек, и человеческий говор, хоть и непонятный, слышался сверху.
– Дайте попить! Дате поесть, умоляю! – неожиданно даже для самого себя услышал Бертран свой собственный голос и почувствовал, что он пытается подняться и протягивает руки к отверстию.
– Пить, есть! – стонал Бертран.
Он услышал тонкие детские голоса прямо над собой, и кто-то, прильнув снаружи к отверстию, закрыл собой весь скудный свет. Ребенок выглядывал того, кто сидел в темнице. Бертран, догадываясь, что на него смотрят, показывал пальцем себе на рот. Вдруг в темницу упало яблоко, потом еще одно.
Бертран издал вопль какой-то звериной радости и сразу же набросился на яблоки, съев их даже с косточками. Сверху засмеялись, потом бросили еще яблоко. Бертран, воспрявший духом, догадался не съедать его сразу же, а спрятал за пазуху. Яблоко было кислым, но сочным, и оно показалось Атталю невообразимо нежным, с долгим, удивительным вкусом.
Дети ушли. На следующий день Бертран опять сидел под лучом света и ждал, голод донимал его невыносимо, но он держал яблоко, опасаясь, что никто не придет и ничего ему не кинет. Но дети пришли, долго сидели, загородив свет, о чем-то говорили на арабском, а потом бросили кусок ароматной, недавно испеченной лепешки с сыром. Бертран подобрал, очистил от приставшей к хлебу соломы и медленно съел.
Он попросил пить, но никто не откликнулся. Он закричал, и тогда кто-то из детей опять заглянул в темницу. Бертран указал пальцем на пустую кружку и на рот. Дети ушли. Сколько прошло времени, он не знал, но свет еще пробивался к нему сверху. Он лежал и ждал под этим лучом, и никогда еще человек, заслонивший единственный луч света, не был для него таким желанным. И вдруг кто-то стал лить в отверстие воду тонкой струей. Бертран подполз с кружкой, набрал ее до краев, а остальную воду пил, сидя под струей, пока она не перестала литься.
Бертран почувствовал, как слезы сами собой текут у него по щекам. Он встал на колени и стал горячо молиться Богу за то, что послал этих неведомых Атталю детей, которые его, сами того не зная, спасают от верной смерти.
