– А вы, Эмбер де Божё, мой добрый несгибаемый дядя – коннетабль? Армии же нет, как поступите вы?
– Как ваш дядя, мой король, – всегда рядом с вами, – ответил коннетабль. – Надо будет начать новый набор людей, я еще пригожусь, хоть и чувствую себя скверно.
Подошел разодетый в шелка сарацин и, низко поклонившись королю, подал ему кувшин молока, сказав, что для него счастье видеть французского короля.
– Откуда ты знаешь наш язык? Да и внешность у тебя не сарацинская!
– Я когда-то был христианином, жил в Провансе. Прибыл в Египет по торговым делам, женился здесь на местной женщине и разбогател. Мне пришлось принять ислам, чтобы свободно жить здесь и работать.
Король побледнел, губы его затряслись от гнева.
– Уходи! Не хочу даже знать имя твое, отступник! – сурово произнес Людовик, возвращая кувшин с молоком, даже не пригубив его.
Торговец опешил и не знал, куда себя девать. Жуанвиль отвел его в сторону.
– Разве ты не понимаешь, что, если ты умрешь вот так, мусульманином, отступником от Христа, ты попадешь в ад? – спросил сенешаль Шампани.
– Конечно, сеньор, я все это знаю! – горестно ответил торговец. – Нет религии лучше, чем христианская. Но я боюсь бедности и позора, если вернусь на родину, ведь каждый сможет сказать мне тогда: «Убирайся вон, крыса!»
– В день Страшного суда, когда грехи всех людей станут видны всем, ты, отступник, испытаешь куда больший стыд, чем тот, о котором говоришь сейчас. Подумай, тебе надо раскаяться! Может быть, твоя жена, мусульманка, навела тебя на мысль отречься? Возвращайся к нам, в Прованс, покайся, священники тебя простят. Колдунья тебя сбила с верного пути.
– Она не колдунья, – тихо и печально ответил торговец. – Она моя жена, и я ее люблю.
Он ушел, а Жуанвиль вернулся к королю.
– Понимаешь, Жуанвиль, – сказал король, – и ведь таких, как этот человек, отступников, стало намного больше! Я говорю о наших людях, которые отреклись от Христа под страхом казни! Ты ведь знал, что происходит в лагере, когда вас, знатных сеньоров, отделили от других?
– Знал, ваше величество. – Сенешаль опустил глаза. – И это тоже одна из трагедий нашего похода. Я бы, конечно, предпочел умереть, но не отречься. Проклятая страна!
– А еще вчера вы говорили, сенешаль, что не все сарацины плохие люди! – усмехнулся Эмбер де Божё.
Жуанвиль ничего не сказал и отвернулся.
– Жаль, что мне не удалось их убить больше, чем я смог убить, – заметил философски коннетабль.
К вечеру вернулся Филипп де Монфор, он нес в руке увесистый мешочек. Улыбка не сходила с его небритого загорелого лица.
– Обсчитались сарацины! Десять тысяч ливров лишних по их счету вышло!
Людовик недоверчиво посмотрел на Монфора.
– Всем известно, что сарацины сильны в счете. Как такое могло выйти?
– Десять тысяч ливров, ваше величество! Большие деньги! На них можно нанять…
– Понимаете ли вы, сеньор де Монфор, что, если сейчас сарацины вернутся и потребуют эти десять тысяч, получится, что я намеренно обманул их, нарушил свою страшную клятву? – еле сдерживая гнев, сказал король.
– Да нет же, ваше величество! – смутился Монфор. – Лишние деньги! Неправильно вчера подсчитали…
Жуанвиль подошел к Монфору вплотную и наступил ему на ногу, посмотрев в глаза.
– Сарацины умеют считать деньги, как никто на свете, – тихо сказал он. – Да и мы умеем не хуже. Вчера считали, еле заснули от усталости! Король поклялся сарацинам заплатить двести тысяч. Клятву нельзя нарушить.
Монфор растерялся.
– Ну, ваше величество, я пошутил, возможно, все было правильно, просто сарацины, они…
– Если вы случайно, – медленно произнес король, сделав ударение на последнем слове, – случайно ошиблись и недоплатили сарацинам десять тысяч ливров, вы, Монфор, без промедления вернете их!
Наступил вечер. Солнце умчалось за горизонт со скоростью сарацинского всадника, выпустившего стрелу и отступившего для будущей новой атаки. Король все ждал на берегу, всматриваясь в чернеющую громаду Дамиетты. Не много времени он провел в этом городе. И не сказать, что он ему понравился, но Людовик думал превратить его в базу христианства на Востоке, и потому очень жалел, что столько жизней было отдано впустую и Дамиетта опять возвращается сарацинам. Трагедия крестового похода, возглавляемого Пелагием и Жаном де Бриенном Иерусалимским, повторилась. Дамиетта, да и весь Египет проклят! Это злая земля для христиан! Здесь невозможно добыть победу.
Королю сообщили, что все раненые в Дамиетте убиты, все имущество, оставленное крестоносцами, уничтожено.
Людовик разозлился и велел Жуанвилю через драгоманов передать командирам мамлюков свое возмущение таким грубым нарушением договора. Через некоторое время Жуанвиль вернулся с драгоманом, и тот сказал:
– Фаресс ад дин Актай велел передать французскому королю, что лично он не сделал ничего, за что мог бы чувствовать вину, но очень огорчен произошедшим. Но ваше величество, пока находится на египетской земле, должны ничем не показывать, что это вас печалит, ибо это грозит вам смертью!
