Король промолчал, передавая через драгомана презрительный взгляд Актаю и всем мамлюкам. Он предполагал, что на них нельзя положиться. Хорошо, что Маргарита с сыном, Матильда Брабантская и Беатрис Прованская на пути в Акру, а то кто знает?
Людовик крепился, не хотел верить в крах и отчаяние.
– Еще не все, – шептал он сам себе. – Еще не все. Поход не окончен. Я продолжу биться за Иерусалим!
Вдруг позади себя он услышал, как с воды кричит ему Филипп де Монфор, проплывая мимо на лодке:
– Ваше величество! Я говорил с вашим братом! Он на другой лодке! Его освободили! Он плывет к своему кораблю!
Король обрадовался и велел всем, кто еще оставался с ним на берегу, грузить на галеру и выходить в море, к кораблям. Ему показалось странным, что брат Альфонс сам не крикнул ему, что его освободили. То, что сарацины дали графу де Пуатье свободу и посадили его на лодку подальше от короля, было неудивительно – врага сарацины любили помучить.
Ночь поглощала итальянские корабли, стоящие на рейде у дельты Нила. Людовик велел зажечь огни своем корабле. А сам отправился на корабль, на котором в прошлом году прибыл в Египет Альфонс де Пуатье. На судне Альфонса ждала его жена Жанна Тулузская, наотрез отказавшаяся уплывать в Акру вместе с другими женщинами и желавшая ждать мужа в море.
Людовик поднялся на корабль, матросы провели его к брату, стоявшему на корме, крепко обнявши Жанну.
– Я очень рад, что ты обрел свободу, Альфонс, брат мой! – сердечно произнес Людовик. – Почему ты сам не дал мне знать об этом?
Альфонс де Пуатье нехотя повернулся к королю. Даже в ночи, при тусклом свете факела на корме, был виден его холодный, злой взгляд.
– Что я мог сказать тебе, брат? – произнес сквозь зубы граф де Пуатье. – Мы живы, а многие тысячи наших людей остались в этой стране навсегда. Имеем ли мы право на счастье, на жизнь, приведя их к верной гибели? Во Франции не осталось благородной семьи, чей бы отпрыск не погиб в твоем походе, брат, или не томится в плену. Что мне сказать тебе? Нет у меня слов, одна только скорбь.
– Умоляю, дайте поесть! Будьте милосердны! Хоть кусочек хлебца!
За дверью никто не ответил, хотя тюремщик сидел в коридоре и ел дыню, отрезая крупные ломти ножом и бросая огрызки в сторону. Сладкий сок тек у него по бороде, стекал на халат. Доев, он ухмыльнулся, прислушиваясь к скулению за дверью, и, смачно плюнув на последнюю корку, протолкнул ее босой грязной ногой в щель под дверью. Человек перестал скулить, и охранник услышал, как за стеной он громко чавкает. Тюремщик, довольный собой, поднялся по ступенькам на улицу и тут услышал голос муэдзина, призывавшего на дневную молитву. В караульне у тюремщика был коврик, и, так как он не мог отлучиться на молитву в мечеть, он опустился на колени в этом небольшом помещении и принялся истово молиться.
А Бертран д'Атталь, доев дынную корку, забился в угол и тоже молился. Но молитва его была об одном – чтобы охранник еще раз бросил ему дынную корку.
Когда во время битвы при Мансуре ему в спину попала стрела и Бертран упал, он подумал, что уже не сможет встать и умрет. Он долго лежал на крыше дома в полубесчувственном состоянии. Но к вечеру он понял, что не умрет, кровь из спины перестала течь, а рана оказалась неглубокой, хоть и очень болезненной. Кольчуга, хоть и рваная, спасла его. Бертран надеялся, что вечером сможет уйти, но едва он поднялся – его сразу заметили с улицы. Сарацины в этот момент убирали трупы своих людей и крестоносцев, полностью завалившие улицу. Бертрану убежать не удалось – его сразу схватили поднявшиеся по деревянным лестницам сарацины. Они были очень злые, так как их товарищей много полегло в этот день, и битва за стенами города только начала утихать, но закончилась она не в пользу войск султана.
Бертрана под руки волокли к султанскому дворцу. Атталь повис на руках у своих пленителей, стрела по-прежнему торчала из спины. Он видел сотни тел мертвых христиан, которых сарацины грубо раздевали, обкрадывали, а многих обезглавливали. На площади перед дворцом, где погибла большая часть отряда графа д'Артуа, убитых крестоносцев сложили большой кучей, предварительно сняв доспехи и оставив лишь в нижнем белье. Отрубленные головы лежали рядом отдельной кучей. Мертвых коней оттаскивали в другую сторону.
Бертрана поставили на колени перед обезображенными телами собратьев, и один из пленителей грубо схватился за стрелу, поковыряв ею рану в спине Атталя. Шевалье взвыл от боли. С него стянули кольчугу. Сарацины, увидев, что на площади появился живой христианин, сразу окружили его плотной стеной, в надежде хорошенько его помучить. Позвали драгомана.
Бертран, как затравленный зверь, оглядывался и в каждом взгляде видел бесконечную ненависть и злорадство.
– Отрекись, христианин, от Христа, – перевел ему драгоман желание нескольких командиров мамлюков, присутствующих здесь, – и тогда ты спасешься.
– Если я отрекусь, я не спасусь, а загублю свою душу, – дрожащим голосом ответил Бертран.
– Что для тебя важнее – жизнь или душа?
– Конечно, душа!
