– Ваше величество, все эти события навели меня на мысль, что я очень грешен, не могу ни сделать ничего, ни совет какой подать, даром только питаюсь в вашем лагере. От меня нет проку. К чему мне этот сюрко с крестом? Я грешен и ничтожен. Прошу у вашего величества разрешения покинуть лагерь и отправиться по святым местам. В простой одежде, чтобы никто не мог сказать: вот он, рыцарь короля Франции. Я просто человек, грешный, маленький, несмотря на свой рост. Тихо и незаметно пойду я по разным местам, поспрашиваю людей, поищу себя.
Людовик пристально смотрел в большие глаза маршала, окруженные сеткой морщин, и все понял. И поняв, улыбнулся. У него с души свалился камень.
– Да, Бомон, иди, я отпускаю тебя. Иди, найди себя в скитаниях, в молитве. Но пусть при тебе будет твой меч, чтобы ты мог обороняться и потом вернуться ко мне.
– Благодарю, ваше величество! – ответил маршал. – Может быть, сеньоры, кто-то хочет пойти по святым местам вместе со мной?
Альфонс де Бриенн, улыбнулся, понимая, о чем говорит Бомон.
– Ваше величество, прошу, отпустите и меня с маршалом! Я тоже нуждаюсь в скитаниях, поисках и всем таком прочем.
– Идите, граф д'Э, потрудитесь во славу Господа! – напутствовал Бриенна король.
– И я слишком засиделся в Кесарии, – поднялся Оливье де Терм. – Если уж нет войны, так хоть по святым местам не мешало бы пройтись. Не знаю точно, проповедовал ли наш Христос южнее Иерусалима, но можно спросить добрых христиан в тех местах.
– Тогда возьмите с собой Ива ле Бретона! – наставительно посоветовал король. – Не все здесь знают наш язык, многие говорят на арабском. Ив поможет понять чужую речь.
– Не понимаю, какое паломничество? – удивился папский легат. – В Иерусалим?
– Нет, господин де Шатору, – ответил ему Жуанвиль. – Думаю, подальше. Не переживайте, вам туда не надо. Там будет опасно. Ваше величество, разрешите и остальным…
– Нет, Жуанвиль, – перебил его король. – Должен же кто-то командовать моими людьми. Кто знает, что еще может случиться. Нам следует выступать в Яффу, как и планировали.
Семь рыцарей помчались на юг в сторону Яффы. Солнце закатывалось за горизонт, и каменистая почва Святой земли, поднимая вверх облачка пыли под копытами коней, окрашивалась последними бликами в цвет вечности и неизменной тоски.
Никто ничего не говорил. Рыцари скакали в тишине, поглощенные каждый собственными мыслями. Жан де Буси неотступно думал о Сесиль и что с ней могут сделать сарацины. Мысль эта извела его, измучила похлеще ран, которые начали воспаляться и гноиться. Когда рыцари только покидали лагерь у Кесарии, Буси радовался, что с ним отправились верные рыцари короля – опытные воины, которые оделись просто, дабы ничем не выдать свою принадлежность к войску Людовика Французского. Но воодушевление быстро прошло. Он, как человек взрослый, понимал, для каких целей сарацины захватили его жену. И от этого он сходил с ума. Буси старался гнать от себя чудовищные мысли, но это не помогало. Вновь и вновь понимание страшной участи Сесиль закрадывалось в его голову. Чтобы как-то отвлечься, он молился Богу истово, пока хватало сил. Но раны давали о себе знать, и постепенно Жан де Буси впал в забытье.
Бертран д'Атталь, наверное, как никто сочувствовал Буси. Хоть воспоминание о Катрин воспринималось им уже исключительно в связи с ее замужеством, он вдруг живо представил себе, что если бы в лапы сарацин попала она, его Катрин? Он бы перевернул весь Восток и сто раз умер, претерпев невыразимые муки, лишь бы спасти ее. Катрин вновь вернулась его путеводной звездой, и он понимал, что, помогая Буси, он таким образом служит Катрин, священному идеалу женщины. У Бертрана не было друзей, и он давно не искал ни с кем дружбы, но Жан де Буси при всей своей несуразности вызывал в нем интерес. Бертрану хотелось жить во имя чего-то высокого, важного. Крестовый поход никак не мог набрать новую силу, поэтому Атталь посчитал, что помочь Жану де Буси, рискнув своей жизнью, является его предназначением.
Жан де Бомон, как маршал, взял командование их маленьким отрядом на себя. Он приказал всем сбавить темп, чтобы не загнать лошадей, так как все равно почти наступила ночь и скорость была бессмысленной. Ив ле Бретон подсказал, что к утру можно будет прибыть в Яффу. Они ехали от Кесарии на юг по берегу моря. Все понимали, что это самый легкий отрезок пути, ведь дальше необходимо было углубляться в пустынные каменистые земли, оставив море далеко позади.
