Клакстон спустился и повернулся, принюхиваясь. Слабый свет, падающий из кухни, освещал его лоб, переносицу, круглые щёки и грязную бороду. Клакстон улыбался.
Непривычная грусть нарастала в душе Марали, пока не вытеснила страх. Этот человек – сущее чудовище – должен был её любить. Когда-то она принадлежала ему, а отцы должны заботиться о дочерях, даже на берегу. Неужели она совсем не достойна любви? Неужели в глазах отца Марали стоила не больше паршивой собаки, которую нужно укрощать, ловить и сажать в клетку?
Клакстон стоял над девочкой, сложив могучие руки на груди, и его грязная борода тряслась от зловещего смеха. И Марали дала волю слезам. Она всхлипывала, сама удивляясь этим нечеловеческим звукам. Может быть, она и впрямь всего лишь животное. Как её отец.
Кто-то сунул голову в люк.
– Не ходи сюда, – рыкнул Клакстон. – Здесь повсюду Клыки! Беги!
Береговик с воплем исчез, захлопнув люк и погрузив Клакстона и Марали во мрак.
– Ну вот, – зловеще произнёс Клакстон. – Теперь мы одни.
Он чиркнул спичкой и зажёг стоящий за лестницей фонарь.
Марали опустила голову и зарыдала так, как не рыдала никогда в жизни. Вряд ли Клакстон убьёт её. В конце концов, он потратил столько сил, чтобы вернуть дочь. Но она хорошо знала его кулаки. Знала силу его гнева.
– Почему ты меня не любишь? – спросила Марали.
Клакстон поставил фонарь на пол между собой и дочерью и хрустнул костяшками. Он сел на корточки и погладил бороду:
– А с какой стати?
Глаза у Марали были закрыты, но она знала, что Клакстон улыбается.
Он схватил дочь за шиворот, поднял её на ноги и прижал к стене, держа за горло. Девочка взвизгнула.
– Потому что… ты… мой отец, – выговорила она, брыкаясь и царапаясь.
Клакстон невозмутимо улыбался.
– А я думал, твой отец Гаммон, – сказал он, и его улыбка превратилась в злобную усмешку.
Слова у Марали иссякли. Она перестала бороться и едва могла дышать. Закрыв глаза, она ждала наказания и думала о Гаммоне, Саре и проведённых с ними счастливых днях.
– Твои дружки тебя избаловали. Ты научилась хныкать как грудной младенец. Береговики не плачут, Марали.
– Я не береговик, – ответила она, глядя ему в глаза.
– Так я сделаю из тебя береговика! – рявкнул Клакстон. – В твоих жилах течёт моя кровь, девчонка, и так будет всегда! Моё имя написано у тебя на лбу, Марали Ткач. Мойся сколько влезет, ешь булочки, хихикай со своей подружкой – но ты до самой смерти будешь помнить, что родилась в грязи, на берегу, подле Блапа! И раз уж ты в этой грязи вывозилась, ничто её не смоет!
Клакстон, очевидно, знал самый большой страх Марали и намеренно бил по больному. Сколько ночей она пролежала без сна, внушая себе, что Гаммон любит её искренне, что перемены, которые она ощутила в себе – лёгкость на душе и почти мучительная радость, – ей не мерещатся. Она вспомнила день битвы за Кимеру, когда Гаммон протянул ей руку и попросил позволения заботиться о ней. Тогда что-то всколыхнулось на дне иссохшего колодца её души – и за минувшие месяцы этот источник медленно наполнился. С приходом весны Марали наконец позволила себе поверить, что вода в нём очистилась, – но каждое слово, которое выплёвывал Клакстон, отравляло эту воду, мутило её, пачкало, и теперь Марали казалось, что она тонет в грязи.
– Я дам тебе последний шанс, девчонка. У тебя один отец – либо Клакстон, либо Гаммон. Ты от природы связана только с одним из нас. Подумай хорошенько – и ответь. Кто твой отец?
Марали покачала головой и заплакала. Она мечтала, чтобы появились Клыки или береговики, – надеяться на Гаммона она уже перестала. Чудесные спасения бывают только в сказках.
– Кто твой отец?! – взревел Клакстон и ударил дочь по лицу. У Марали из глаз посыпались искры, и она ощутила на губах вкус крови. – Ты береговик до мозга костей, девчонка! Кто твой отец? Что течёт в твоих жилах?
Марали шевельнула губами.
– Что? – крикнул Клакстон, крепче стискивая горло дочери.
Марали сморгнула слёзы, с трудом сделала вдох и гневно посмотрела на отца:
–
– Любо-о-овь, – презрительно передразнил Клакстон и захохотал.
Марали шмыгнула носом и сказала:
– Любовь сильнее крови. Сильнее природы.
– Ах ты, тварь! – Клакстон сжал кулак и размахнулся.
Марали улыбнулась сквозь слёзы. Она знала, что сделала правильный выбор. Ведь её тоже выбрали. Она не сомневалась, что Гаммон сейчас сражается за неё и что его любовь сильнее руки, которая держит её за глотку, и кулака, готового нанести удар.
Девочка закрыла глаза и собралась с духом.
Но удар так и не настиг Марали. Клакстон ахнул и булькнул; рука, сжимающая шею девочки, ослабела. Марали рухнула наземь, в замешательстве глядя на Клакстона. Тот зашатался и повернулся, и Марали увидела у него в спине воткнутый по рукоятку нож.
– Да простит тебя Создатель, сынок, – произнёс дрожащий женский голос. – Да простит меня Создатель.
Нургабог, согнувшись пополам, стояла на лестнице, одной рукой держась за ступеньку, а вторую прижимая к больному боку. На обращённом к свету лице было выражение полного муки торжества.
– Лишь одного человека на свете я люблю больше, чем тебя, – прохрипела она. – Твою дочь.
