Мадам Ярдли на мгновение задумалась. Она никогда не бывала ни в Лос-Анджелесе, ни в Калифорнии; в молодости она посетила Майами, и ей там не очень понравилось. Непрерывная суматоха. Если она поедет на континент, то предпочтет, возможно, Акапулько или Масатлан, где училась три года.
– Я никогда не была ни в Майами, ни в остальных местах, – призналась Мэри.
– Жаль; ей следует чаще покидать страну, чтобы видеть, что может предложить остальной мир.
Мэри признала совет мудрым. Ей самой хотелось только одно: снова вернуться в Лос-Анджелес и никогда больше не покидать пределы города. Однако это осталось невысказанным.
– Я бывал в Лос-Анджелесе, – сказал Сулавье. Он не рассказывал этого Мэри; возможно, это объясняло, почему Сулавье назначили сопровождать ее. – Мой отец участвовал в создании дипломатического представительства в Калифорнии в 2036 году.
Мадам на своем французском спросила его, что он думает о городе.
– Очень большой, – сказал он сначала по-французски, затем по-английски. – Очень людный. В то время, думаю, еще не настолько разделенный, как сейчас, на два разных класса.
– Это правда, два класса?
Мэри кивнула.
– Те, кто согласен на психокоррекцию, и те, кто отказывается, – сказал Сулавье. – В целом в отношении последних существует дискриминация.
– Все должны пройти коррекцию?
– Нет, – сказал Сулавье. – Но для хорошего трудоустройства требуются приемлемые психологический и физиологический профили. Отказ от лечения психических или физических расстройств… уменьшает шансы на то, что с вами станут работать агентства по трудоустройству. А большинство работников в США обращаются в агентства занятости ради получения более высокооплачиваемой работы.
Мадам Ярдли рассмеялась – звонко, мелодично, смехом одновременно приятным и тревожащим. Она высказала следующее мнение: если всем на Эспаньоле придется доказывать, что они психически здоровы, остров сдует, как ураган сухое дерево. Вся жизненная сила Эспаньолы, заявила она, проистекает из отказа поддаться практичности, позволить реальности слишком глубоко проникнуть в мысли. Полузакрыв глаза, вцепившись одной рукой в камчатую скатерть и край стола, мадам Ярдли смотрела на Мэри так, словно та своим несогласием могла спровоцировать сбросить гостью со стула. Застывшая улыбка исчезла.
Мэри снова кивнула. Улыбка вспыхнула вновь, как мерцающий огонек свечи, и мадам Ярдли с готовностью посмотрела на Илера. Слуга тут же достал из кармана электронный генератор звуков; прозвучали три пронзительные трели. Через десять секунд появились еще слуги – мулаты и один азиат, все довольно низкорослые, как дети, но вполне зрелые, – с суповыми тарелками и большой супницей.
Суп – слегка приправленный пряностями куриный бульон – ели в молчании. Мэри стало любопытно, не придется ли им всем разделить диету госпожи Ярдли.
Она не спросила, присоединится ли, возможно, когда принесут более существенную еду, к ним позже полковник сэр. Сулавье словно бы не замечал ее взглядов и спокойно хлебал суп, довольный тем, что на время опасность возникновения неловкости уменьшилась.
Когда с супом была покончено, мадам Ярдли позволила Илеру осторожно промокнуть ей губы. Прекрасный вкус, сказала она, словно дыхание самой жизни. Мэри любопытно, почему она постится?
– Да, – подтвердила Мэри.
Мадам Ярдли объяснила, что ее несчастный муж повсюду встречает противодействие, даже от своей жены. Она постится, чтобы убедить его соблюдать международные законы, а не играть в изгоя, и чтобы навсегда прекратить отправку эспаньольских войск в зарубежные страны для участия в иностранных войнах. Он наконец согласился, и потому она наконец прерывает свой пост. Для Эспаньолы важно, заключила она, стоять на более высоких нравственных позициях, чем окружающие страны. У острова есть шанс стать великим раем, небесами на Земле. Но эта мечта не осуществится, пока его народ грешит против других народов Земли или поощряет себя к прегрешениям против соотечественников. Это идеалистическая, возможно, безнадежная мечта?
– Надеюсь, нет, – сказала Мэри.
Слуги обносили стол вином. Мэри согласилась, чтобы ей налили чуточку; Сулавье с некоторым энтузиазмом взял полный бокал темно-красной жидкости. Мадам Ярдли пить не стала. Ей налили мутного тускло-янтарного сока.
Она снова заговорила, но теперь она поднесла руку ко рту Илера.
– Кажется, я припоминаю нужные слова, – сказала она прямо. – Я велю мужу хорошо обращаться с этой женщиной. С ней обращаются плохо. Она не виновата, что оказалась среди нас. Дайте ей то, чего она хочет. Он говорит, у нас нет того, что вам нужно.
– Так мне сказали, – согласилась Мэри.
– Ты веришь? – спросила мадам Ярдли.
Мэри с сомнением покачала головой.
– Похоже, меня отправили сюда напрасно.
Свеча беспокойства в глазах мадам Ярдли разгорелась ярче. Выражение ее лица стало матерински добрым и радостным. Подкрепившись супом, она нашла в себе силы наклониться вперед и сказала:
– Что вам нужно – оно здесь. У нас есть человек по имени Голдсмит. Думаю, вы сможете увидеть его, возможно уже завтра.
