– Пожалуйста, не приближайтесь, – сказал Эфраим. Он шагнул в проход и повернулся к передней, потом к задней части церкви. – Меня заставили задуматься обо всем плохом, что я когда-либо делал. Меня заставили переживать это снова и снова. Затем стало еще хуже. Я вспомнил то, чего никогда не делал. Я чувствовал боль, какой никогда не знал, эмоциональную боль, физическую боль. Кто сказал, что боль забывается? Я ее помню. Надо просто нажать на нужную кнопку, верно?
– Нет, – сказала Мэри. – Нас доставят домой. Вы пройдете коррекцию.
– Я вспомнил мать и то, что тогда увидел. Она сказала, что мне следовало спасти ее. Пришел Сэр и помог ей истязать меня. Эмануэль тоже был там. Они сказали, что я ничтожество. – Лицо Эфраима было мокро от слез, они оставляли пятна на рубашке. Мэри ошеломленно наблюдала, как морщины на его лице становятся все глубже, словно страдание высасывало из него все соки. Он с силой прижал пистолет к виску. – Я просто нажму на курок?
– Нет, – сказала она тихо. Кто она такая, чтобы лишать его этого последнего утешения? Как она способна понять его, если никогда не бывала под «венцом»?
– Это была ошибка, верно? – спросил Эфраим. – Это со мной сделали по ошибке.
– По ошибке, – подтвердила Мэри.
Он опустил левую руку и прислонился к скамье, затем медленно попятился к выходу из церкви, сделал несколько неуверенных шагов, отдохнул, перешел на другую сторону прохода, отдохнул; при этом пистолет оставался в его правой руке, прижатый к виску.
За церковными стенами Мэри услышала низкий мерный гул.
– Это за нами, – сказала она.
– Я не хочу помощи, но не могу справиться с этим сам, – сказал Эфраим. – Мне запустили в голову сороконожек. Они ползали там, глазели на мои мысли и кусали меня всякий раз, когда им не нравилось, что́ я думаю. Словно в уши заливали горящий бензин. Я чувствовал, как мой мозг вскипает.
Мэри прикоснулась к своим щекам. Они тоже были влажными.
– Вы не заслужили ничего этого, – сказала она. – Прошу вас!
– Если я останусь жить, это не причинит вам такой же боли, потому что это не будет полным провалом, – сказал Эфраим, его голос в церкви был едва слышен. – Но будет больно мне.
– Не сдавайтесь, – сказала Мэри. – Пожалуйста, не сдавайтесь. Это всего лишь воспоминания. Это можно исправить. Коррекция способна помочь.
– Я перестану быть собой, – сказал Эфраим.
– Вы хотите оставаться человеком, носящим в себе такую боль?
– Я хочу умереть.
– Это будет несправедливо. Вам надо поехать домой и… постоять за себя. Узнать, почему твой брат так поступил.
– Он всегда защищал меня, – сказал Эфраим.
– Вы должны убедиться, что справедливость восторжествовала, – сказала Мэри. Ей казалось, что вся ее философия рушится перед лицом этого примера неадекватности людской законности, ужасной силы извращенного закона.
– Я никому ничего не должен, – возразил Эфраим.
– Должны – себе, – сказала Мэри. Она надеялась, что он не заметит ее собственной неуверенности. – Пожалуйста.
Эфраим был каменно неподвижен. Долгую минуту, пока рев воздушного судна за стенами церкви нарастал, он стоял в самом начале прохода, ведущего к двойному алтарю под освещенным окном.
Затем он опустил пистолет. Его лицо расслабилось, а голова завалилась набок.
– Я должен спросить его, – сказал он. – Я спрошу его, почему он так со мной поступил.
Мэри медленно подошла к нему и попыталась забрать пистолет из его руки. Он вдруг резко отстранился, в глазах светилось отчаяние.
– Я верну его вам, но обещайте… если я попрошу его у вас снова, если не выдержу, вы позволите мне сделать это?
Мэри убрала руки.
– Пожалуйста…
– Обещайте. Зная, что выход есть, я смогу вынести остальное. Но если мне предстоит всегда помнить…
– Хорошо, – сказал словно бы другой голос внутри ее. – Обещаю. – Она вздрогнула, услышав эти слова, увидев внутри себя того, кто их произнес: высокого и черного как ночь. Ее высшее и лучшее «я». Молодая женщина восточного типа осталась; но, как мать становится дочерью своего ребенка, приняла это новое, доверилась ему.
Эфраим опустил глаза и протянул ей пистолет.
– Уберите его так, чтобы я не видел его, но знал, где он.
Она глубоко вздохнула и положила пистолет обратно в карман.
– Они уже тут? – слабым голосом спросил он.
– Летят, – сказала Мэри. Она обняла его, потом взяла за плечи и оттолкнула на расстояние вытянутой руки. – Оставайтесь внутри. Задержитесь здесь на минуту.
Выйдя из главных дверей, она заморгала от яркого солнечного света. Сулавье и Шарль стояли на краю делянки с хрустальной травой за церковной лужайкой и белой подъездной дорогой из песка и гравия. Они смотрели на северо-запад, прикрывая ладонью глаза.
Сулавье повернулся и помахал рукой.
– Думаю, это ваши, – крикнул он издалека.
