– Он сказал, мне нужно отдохнуть. У него, мол, есть лишний билет, которым сам он не может воспользоваться. Велел мне позвонить Ярдли, когда я приеду, и представиться. Я никогда не уезжал далеко из Аризоны, только в детстве. И свалял дурака. Мне что-то во всем этом не нравилось, но хотелось уехать… Проблемы с женщинами. Вырваться из Прескотта, добраться до Лос-Анджелеса, улететь в Эспаньолу по билету брата… казалось, это именно то, что мне нужно.
Мэри молча слушала, чувствуя присутствие невообразимых чужаков над их головами. Ей представлялось, что они подслушивают, беспристрастно оценивая их высшим, нечеловеческим разумом.
– Он всегда заботился обо мне. С детства. У нас разные матери. Он на шесть лет старше. Наших родителей больше нет. Все умерли. – Глаза Ибарры широко раскрылись, он словно умолял Мэри понять. Она кивнула и коснулась его руки. Он медленно подвинулся к ней, как ребенок, ищущий утешения.
– Он убил нашего отца. Когда мы были маленькие. Ему было двенадцать или тринадцать, а мне пять или шесть. Наш отец был плохим человеком, чудовищем… С более светлой кожей, чем у нас, чем у моей мамы. Он говорил, что поэтому он лучше. И всячески обзывал мою мать. А нас заставлял называть его «сэр». Эмануэль заставил меня поклясться никогда никому не рассказывать. Но теперь я плюю на все эти клятвы. Отец убил мать, мою, не его, не мать Эмануэля; не знаю, что с ней случилось. Мою мать звали Хейзел. Думаю, мне было четыре.
Я помню. Мы с братом пошли в спальню. Я плакал, потому что хотел к груди. Она все еще кормила меня грудью. Так ей казалось правильно.
Мэри не стала включать диктофон планшета. Для судебного рассмотрения это не требовалось.
– Она лежала на кровати. Вся изрезанная. Возле нее Сэр с большим ножом. Такой большой охотничий нож со стальным лезвием. Он разрезал ее… блузку. Я помню ее груди, большие груди, они вывалились наружу. Изрезанные. Помню, как капали кровь и молоко. О Господи. Эмануэль вытащил меня оттуда и закрыл дверь, и мы кинулись прятаться. Тогда он заплакал. Не помню, что сделал я. После этого мы переехали в Аризону. Свою маму я больше не видел.
Сэр больше так и не женился, но были другие женщины, некоторые относились к нам дружелюбно, а некоторые нет. А когда рядом не было других женщин… – Эфраим коснулся ее руки; его рот был открыт, словно он не мог дышать. Втянул воздух. – Он использовал меня. Он использовал и Эмануэля, но чаще меня. Называл меня дочкой. Мне было пять или шесть. Я мало помню. Это делает его чудовищем – то, что он делал со мной?
Мэри подтвердила.
– Как-то ночью Эмануэль пришел за мной, и мы сбежали. Мы пошли в другое место, в учреждение. Там нам дали разные имена, и мы отправились в разные семьи. Прежде чем нас разделили, он сказал мне: «Я сделал это ради тебя. Пока папа спал, я взял его большой нож и зарезал его, как он – Хейзел. Не говори никому, никогда. Я всегда буду защищать тебя».
Эфраим снова вытер глаза и уставился на мокрые пятна на костяшках пальцев.
– Он сменил имя. Его усыновила пара по фамилии Голдсмит, и он называл их мамой и папой. Я жил с семьей в Аризоне, он в Бруклине. Мы не часто виделись. Я гордился им. Тайком читал его стихи. – Ибарра поднял взгляд на ангелов, полуприкрыв глаза. – Вы не знаете, почему он так со мной поступил?
– Не вполне, – призналась Мэри. – Возможно, хотел ввести в заблуждение ЗОИ. Возможно, не догадывался о последствиях. Он был дружен с Ярдли.
– Не представляю, как вернусь домой, – сказал Ибарра. – Не могу представить, как стану сидеть у себя в квартире, один.
– Вы пройдете коррекцию, – сказала Мэри. – Это необходимо каждому, кто побывал под «венцом».
Ибарра слабо отмахнулся от этого предложения.
– Меня такие вещи не привлекают.
– Этим можно бы исправить положение, – сказала она.
Ибарра твердо помотал головой.
– Я справлюсь – или не справлюсь – сам, – сказал он.
Она не стала дальше уговаривать его. Они сидели в тишине церкви, розовые и оранжевые солнечные лучи пробивались сквозь пыльный воздух над их головами и утыкались в дальний угол притвора. Она почувствовала на своих ребрах руку и локоть Эфраима и задалась вопросом, что он делает, ведь, конечно, не щупать же он ее пытается; затем он отстранился, держа что-то в руке.
Он встал.
– Вы же зои. Я знал, что у вас должно быть оружие, – сказал он. Затем поднял пистолет в правой руке, осмотрел его, снял с предохранителя и направил себе в грудь.
– Господи, нет, – выдохнула Мэри, не смея двинуться к нему.
– Вряд ли я это сделаю, – сказал он. – Я запомню, каково это было… Я вспоминаю все больше. – Оружие в его руке дрожало. Он поднял пистолет к голове. Мэри медленно встала и протянула руку.
