Мимоходом Фортунат упомянул, что по достоинствам невеста вполне заслуживает титула «могущественной королевы». Хорошо информированная аудитория опять же угадала в этом завуалированную критику коронованных голубок, разделяющих ложе с другими королями. Но, возможно, Брунгильде это внушило некоторые надежды, связанные с будущей ролью, которую она сможет играть рядом с троном. Если так, то она обманулась: у Меровингов подобный титул королевы не значил ничего, его могла получить любая женщина, с которой король переспал, если бы ему пришла в голову такая прихоть.
Ведь у франков настоящей властью обладал лишь мужской пол, и Фортунат, для которого это не было тайной, вскоре вернулся к портрету короля, чтобы его дополнить. Сигиберт, — разливался он, — унаследовал воинскую доблесть от своего отца Хлотаря и милосердие от кузена Теодоберта. По-прежнему поглощая изысканные деликатесы, аристократия вновь внимала предлагавшемуся ей идеологическому мессиджу. Ей напомнили, что Сигиберт был бесспорным Меровингом по происхождению, притом что на королевскую кровь тогда претендовало много авантюристов. Особо подчеркнули, что владыка Австразии обладает двумя важнейшими добродетелями — храбростью и милосердием. Храбрость Сигиберт показал, победив саксов, а потом лично выступив, чтобы отразить аваров. Что касается милосердия, то все помнили, что он пощадил сына Хильперика, пленив его в Суассоне, хотя имел право убить его в отместку за разорение Реймса. Для тех, до кого это могло не дойти, Фортунат подчеркнул: «Его сердце мужчины делает его снисходительным к ошибкам незрелого возраста. Где другие поступают дурно, он находит возможность победить прощением». Иными словами, в случае междоусобной войны муж Брунгильды собирался претендовать на роль объединителя.
Добродетели короля были выделены в этом стихотворении не только с тем, чтобы указать на их актуальность в меровингском мире, но и с тем, чтобы соотнести их с памятью о далеком и почитаемом прошлом. В самом деле, «храбрость» и «милосердие» входили в классический список императорских достоинств, о чем постоянно напоминали римские монеты и надписи. Лет двадцать тому назад те же достоинства уже вовсю поминала пропаганда Теодоберта I, величайшего из королей Австразии, который повел войска на завоевание Северной Италии в расчете добиться если не императорского титула, то по меньшей мере императорской значимости. Впрочем, набор слов, который использовал Фортунат для характеристики Сигиберта —
На миг отвлекшись от грез о пурпуре, Фортунат вновь вернулся к Брунгильде. Он долго описывал ее красоту:
«О дева, достойная моего восхищения, которая непременно обворожит супруга, Брунгильда, ты сияешь ярче факела в эфире, и блеск твоих глаз превосходит блеск драгоценных камней! Вторая Венера рождением, ты получила в приданое царство красоты; ни одна нереида Иберийского моря, которая плещется у истока Океана, не похожа на тебя, ни одна напея тебя не прекрасней, сами реки ставят своих нимф ниже тебя. Цвет твоей кожи, где молочная краска смешивается с алой, блистателен; лилии среди роз, золото, мерцающее на пурпуре, никогда не сравнятся с твоим лицом»{143}.
Жанр эпиталамы, конечно, предрасполагает к риторическим преувеличениям, но, как изящно заметил Марк Рейделле, великая сила Фортуната состояла в том, что лгал он всегда правдоподобно{144}. Этот поэт, конечно, не рискнул бы оказаться в смешном положении, публично расхваливая прелести заведомой дурнушки. Брунгильда, вероятно, имела привлекательную внешность, что отметил и Григорий Турский, вообще-то мало чувствительный к женской красоте{145}. В стихотворении прелесть принцессы отвечает прежде всего представительским требованиям: во время пиров, королевских въездов и в ходе других властных ритуалов, — а свадьба была первым из них, — Сигиберт должен был иметь возможность шествовать рядом с прекраснейшей женщиной франкского мира.
