Королева Брунгильда полностью

Также понятно, почему Фортунат, приобретя в Галлии определенную репутацию, предпочтет забыть конкретные цели своего прибытия: лучше ссылаться на благочестивое паломничество, чем признавать себя драгоценной безделушкой, присланной по дипломатической почте. Тем не менее присутствия этого поэта достаточно, чтобы можно было сделать некоторые выводы об организаторах свадьбы. Ведь из нескольких австразийцев, поддерживающих постоянные связи с Италией, самым авторитетным несомненно был епископ Ницетий Трирский. За несколько лет до того одному из своих италийских корреспондентов он заказал работников-специалистов, и они, так же как Фортунат, были переправлены под защитой посольского права^{129}. С другой стороны, епископ Трирский входил в число покровителей молодого Гогона^{130}, привезшего Брунгильду из Испании. По всей вероятности, он и был настоящим организатором свадьбы.

Опишем в нескольких словах любопытную фигуру Ницетия, находившегося тогда в зените карьеры. Сорок лет назад, когда он был мелким аквитанским клириком, король Теодорих I выбрал его, когда искал епископа в большой город на Мозеле. Потом, во времена, когда структура молодой франкской церкви только формировалась, Ницетий принял участие в больших соборах — Клермонском в 535 г. и Орлеанском в 549 г. Тогда этот прелат приобрел солидную репутацию человека строгого и непримиримого. Когда в 550-х гг. франкские аристократы женились на родственницах, слишком близких на взгляд ревнителей новой канонической дисциплины, Ницетий их беспощадно отлучал. За это он навлек на себя гнев короля Теодориха, возмущенного, что простой клирик оскорбляет его лендов. Епископа Трирского порицали и некоторые коллеги, обеспокоенные подобной суровостью, возможно, чрезмерной с точки зрения права и уж точно неблагоразумной^{131}. Порой Ницетию приходилось расплачиваться за подобную негибкость: в 561 г., выйдя из терпения, Хлотарь I ненадолго отправил его в ссылку^{132}.

Несмотря на упрямый характер, Ницетий Трирский умел стать необходимым разным государям, царствовавшим в восточной части Regnum Francorum. Во времена, когда Меровинги вели нескончаемые войны в Италии — то с остготами в интересах империи, то с имперцами в собственных интересах, — короли нуждались в информаторах. А ведь у Ницетия была целая сеть друзей и корреспондентов по всему пути от Трира до Константинополя. Теологические познания епископа Трирского оказались также полезными королям Австразии для ведения большой европейской дипломатии. Когда в начале 550-х гг. император Юстиниан как будто отступил от халкидонской ортодоксальности в деле «Трех глав», Ницетий написал ему длинное письмо, призывая вернуться к вероучению в духе первых четырех вселенских соборов^{133}. Конечно, в своей путаной аргументации Ницетий исходил из того, что монофизиты и несториане придерживаются одних и тех же мнений по христологическому вопросу, что не могло не вызвать у императора улыбку, если это письмо все-таки дошло до него. Тем не менее даже при своих ограниченных возможностях и невежественном энтузиазме епископ Трирский способствовал примирению Востока и Запада, укрепляя военный союз между империей и франками. Впоследствии этот прелат, очень ловкий в «политике качелей», укреплял и связи между франками и лангобардами в ущерб интересам Византии^{134}. Вероятно, свадьба Брунгильды в 566 г. стала дипломатическим шедевром Ницетия: в то время как вступление короля Австразии в брак с дочерью Атанагильда было жестом, враждебным по отношению к империи, епископ добился — неизвестно, каким образом, — чтобы византийцы предоставили поэта, который прославит это событие.

Бракосочетание Сигиберта и Брунгильды было пышным. Не пренебрегли ничем, чтобы гости чувствовали себя на «свадьбе, достойной цезарей»^{135}. Этой неслыханной демонстрацией богатства Сигиберт рассчитывал прежде всего показать, насколько смехотворными были импровизированные браки других франкских королей — его братьев. Но, может быть, он мечтал бросить вызов и настоящим цезарям, то есть императорам Византии. Так что драгоценной посуды и дорогих блюд было в избытке. Нужно было поразить умы. Для этого Фортунату заказали эпиталаму — свадебное стихотворение, какие некогда были очень в ходу в Риме, но в меровингской Галлии почти вышли из употребления. Обращение к устаревшей поэтической форме было попыткой воскресить античность — как в эстетическом, так и в политическом плане. Сознавая сложность задачи, италийский поэт взялся за работу во время перехода через Альпы. Так что в день свадьбы Сигиберт и Брунгильда смогли услышать завершенное произведение, написанное в их честь.