Однако для людей VI в. красота не сводилась к физической привлекательности. У этих аристократов, для которых еще было живо платоновское знание-припоминание, тело, дух и кровь считались связанными по существу. Красивым был тот, кто принадлежал к хорошему роду, кто величественно и естественно вел себя в соответствии с рангом. Красивым был прежде всего тот, кто был добрым, то есть милосердным, если он был могуществен, и щедрым, если он был богат. Черты лица, как считали или думали, что считают, отражали качества души. Прекраснее всех эти представления сформулировал патриций Динамий, написав одному из своих корреспондентов:
«Сияние вашей любви, блистающей в глубине вашей души невероятно ярким светом, освещает и спокойствие вашего тела, а очарование, блеск которого отражается на вашем лице, — это зеркало вашего сердца»{146}.
Фортунат, ставший близким другом Динамия, вероятно, разделял эту точку зрения. Поэтому его похвала Брунгильде шла дальше чисто чувственного уровня, и сложение молодой королевы он особо отмечал лишь потому, что оно могло отражать глубины ее души.
Итак, для внешнего наблюдателя Брунгильда была красива, потому что нежна и стыдлива, как и полагалось невесте. Красива она была и потому, что происходила из знатной семьи. Кстати, далее эпиталама напоминала о ее славных предках. Никто не должен был забывать, что Сигиберт женится на дочери короля вестготов Атанагильда, не имеющего мужского потомства, человека, царствующего над безмерно богатой Испанией. Даже те из присутствующих австразийских аристократов, кто менее всего был чуток к эстетике, при этих словах снова навострили уши. Им был хорошо знаком Иберийский полуостров, ведь в прошлом они туда попадали в ходе выгодных грабительских войн. Женясь на Брунгильде, Сигиберт получал если не права на это королевство, то по меньшей мере надежду: «Кто бы поверил, о страна германцев, что в Испании для тебя родится государыня, которая объединит под одной властью два богатых королевства?»{147} — несколько поспешно заключал Фортунат.
В то время как эпиталама завершалась упоминанием о «мирных забавах», которые последуют за свадьбой, и о надежде на маленьких принцев, которые родятся от этого, разные участники события могли задуматься о смысле сцены, которая только что произошла.
Среди организаторов Гогон несомненно выражал удовлетворение. Жена, которую он привез из Испании, королю понравилась. Что касается поэта, которого его друзья, немало потратившись, пригласили из Италии, то он очаровал публику, не считая отдельных ворчунов, у которых вызвал раздражение его мифологический бестиарий. Благодаря этому успеху молодой посол мог теперь питать надежды на успешную карьеру.
Сигиберт, конечно, использовал свадьбу как испытание: ничем не рискуя, он мог оценить, насколько аристократия и епископат поддерживают его идеологическую программу. Результаты были обнадеживающими. Уже сам факт, что всех высших сановников королевства удалось собрать в одном месте, показывал его могущество: многие из этих людей завидовали друг другу или ненавидели друг друга, но все они согласились забыть о ссорах, чтобы почтить своего короля. Несколько часов эти австразийцы, обычно не дававшие покоя демону интриги, разделяли гордые мечтания своего государя. Под воздействием эпиталамы воображение уносило их скорей в дальние авантюры, чем побуждало к заурядному вероломству.
Правда, на аудиторию было оказано благоприятное впечатление. Так было задумано. Эта гипергамическая свадьба уже сильного короля, которая сопровождалась грандиозными культурными мероприятиями, была поступком, повышавшим королевскую конкурентоспособность. Она укрепляла иерархию в королевстве Австразии, потому что отныне ни один аристократ не мог мечтать подняться до уровня Сигиберта за счет удачного брака. Однако в масштабах
Что касается Брунгильды, ее чувства нам совершенно неизвестны. Возможно, она восприняла эпиталаму как разъяснение ее личного положения в Австразии. Ведь цветистая риторика Фортуната ничуть не скрывала того факта, что свадьба была чисто политическим ходом, рассчитанным на то, чтобы послужить интересам Сигиберта как внутри королевства, так и на международной арене. Место молодой женщины рядом со всемогущим супругом, конечно, признавалось, но ей постарались напомнить: ее положение обеспечено лишь постольку, поскольку она будет скромной, верной и плодовитой.
Утренний дар
