Мамаша Хэйнтер была мудрее и хитрее всех, за исключением немногих, кто приходил к ней в гости; поэтому, когда дверь в ее опрятное жилище распахнулась и через порог ввалился Охотник, она, похоже, не очень-то и удивилась.
Своим единственным целым глазом она оглядела фигуру в коже, его рану, а также четырех огромных охотничьих зверей, что беспокойно рыскали позади него.
Недвижный воздух всколыхнулся ее сиплым пронзительным возгласом:
– Охотник, я сделаю все, что ты захочешь! Разумеется, в пределах разумного. Только умоляю, не заводи в мой дом своих зверей. Они загадят мои половики, и их потом сам бес не отстирает.
Захлопнув за собой дверь, Охотник беспомощно упал на один из половиков, расстеленных на земляном полу. Из его стиснутых зубов наружу вырвалось всего одно слово:
– Железо.
Улыбнувшись своему пациенту, ведунья позволила себе проявить немного сочувствия.
– Тю-тю-тю, никак болит? – Не дождавшись ответа, она сказала: – Ну, тогда давай для начала посмотрим.
Столь же охватистая, сколь и приземистая, мамаша Хэйнтер оглядела дрожащую фигуру у своих ног. Лицо Охотника сводила гримаса боли. Между тем старуха нагнулась, внимательно осматривая его все еще кровоточащую рану. Подобные раны ведьма-травница видала и прежде, а потому знала, как быстро по пятам за ними может следовать смерть. Тем не менее в ее движениях спешки не было.
– Для начала, сэр Охотник, давай подумаем о моей плате. Столь бедную убогую вдовицу, как я, не следует просить делать подобные вещи забесплатно. Ведь это же будет неправильно, верно?
Играя желваками, Охотник кое-как дотянулся до мешочка возле своего пояса и сердито швырнул несколько золотых монет, тускло звякнувших возле ее босых ног. Шустро подобрав монеты, старуха для начала попробовала их на зуб, после чего озорно захихикала.
Из-под седых спутанных косм сверкнул лукавый горящий глаз; на широком морщинистом лице заиграла довольная улыбка. Что-то бормоча себе под нос, старуха повернулась к мириадам своих бутыльков и склянок, что громоздились на полках в ожидании, когда их пустят в дело.
– Лежи-полеживай, милок, а уж я займусь тем, что надобно сделать. Куда это я дела ту капелюшку моей субстанции?
Охотник продолжал корчиться в безмолвной агонии; кожа его медленно серела, а от сырой раны ветвились длинные черные прожилки нагноения и яда.
После того, как все нужное было сделано, и настойки ведьминого корня оказались вполне себе действенными (во всяком случае, на этот раз), Охотник не без труда поднялся на ноги. На ведунью он поглядел напряженными кроваво-красными глазами, хладнокровно прикидывая, жить ей за оказанную ему услугу или умереть.
– Смотри, старая. Я запомню все, что ты сегодня сделала, и хорошее, и дурное.
Он тяжело прислонился к заплесневелому дереву ее двери и процедил сквозь зубы, все еще крепко сжатые от боли:
– Вздумаешь об этом заикнуться хоть кому-нибудь, и мои зверюги тебя вынюхают, и ты запляшешь так, как еще сроду не плясала!
– Охотничек, уж не грозишься ли ты мне? Матушка Хэйнтер занималась своими делами задолго до того, как ты поступил к Темнейшему в услужение. И делать я их буду еще ох как долго после того, как тебя не станет.
– Побереглась бы, старая…
Ведьма-знахарка вызывающе подбоченилась, игнорируя его угрозу:
– Уж не тебя ли? У самого, небось, поджилки трясутся, что сделает твой хозяин, коли обнаружит, что ты потерпел неудачу. Опять, между прочим.
– Что ты прознала?
– Да что ты, что ты. Так, самую малость. – И лукаво хихикнув, добавила: – А с малостью и все остальное. Ведь так много тварешек и больших и малых, и хвостатых и крылатых приходят сюда посудачить с матушкой Хэйнтер. И рассказывают обо всем, что видали да слыхали. Видят-то они ох как много. А слышат еще больше.
– Ни слова. Никому! – гневно прошипел Охотник.
Ведунья-знахарка угодливо склонилась перед высокой поджарой фигурой мечника.
– Уж как пожелаешь, почтенный, – пожала она сгорбленными плечами. – Потому как всем нам роли-то расписаны в этой долгой печальной истории.
После ночи без сновидений Джанет, щурясь в полумраке комнаты, медленно открыла глаза. Томно потягиваясь под тяжелыми стегаными одеялами, она заново прожила каскад воспоминаний о прошлой ночи, что проносился в ее мыслях: Томас гладил ее волосы, ее тело. Пальцы Джанет коснулись ее чуть припухших губ, в воспоминаниях о бесконечно медленных, сладостных поцелуях, которые лишь заставляли желать большего. Вскоре, впрочем, она осознала, что блаженный кокон тепла от их тел растаял, и тут же полностью проснулась.
Кутаясь в одеяло, она вспоминала, как их тела подходили друг другу, словно были для того и созданы; как удобно прилегали каждая рука и нога. Остаток ночи они проспали, все так же одетые, в крепком объятии друг друга. А теперь Томас исчез.
Откинув ворох одеял, Джанет поежилась от прохладного воздуха подвальной комнаты.
«Наверное, он наверху, у отца.
Надо бы пойти убедиться, что они не поубивали друг друга».
