Неуклюжая попытка отца оправдаться лишь взбеленила Джанет. В ней всколыхнулись другие эмоции, вплоть до привычного порывистого гнева, столь близкого знакомому ощущению бегства, неразлучного с ней большую часть ее жизни. Но тут в сполохе озарения до Джанет дошло, что стоит лишь поддаться этому чувству и резким словам, что за ним последуют, то хрупкое взаимопонимание, которое только начало складываться между ней и отцом, разом рухнет. И обуздав себя, она лишь качнула головой и спросила:
– Ты сохранил одну из картин моей матери и даже не сказал, что она принадлежала ей – почему?
Средь ночи она уж ждала его, Удил заслышав звон, И сделала все, как сказал ей Тэм Лин – И этим он был спасен.
Отец Джанет хранил молчание, возможно, прокручивая в мыслях прошлое. Через мгновение он произнес:
– Эта песня… это была из самых любимых песен Маири. Она ее напевала и в тот день, когда я отправил ее от себя… Это было так давно, что теперь больше похоже на сон. – В попытке развеять мрачные мысли он покачал головой: – Хотя какой сон? Больше напоминает кошмар.
– Маири? – шепотом переспросила Джанет.
– Да, так звали твою мать.
Тут вышла вперед Королева ФэйИ молвила гневно: «Народ! Горе этой несчастной, Злой смертью она умрет».
С окончанием песни отец заговорил снова:
– Она любила старые баллады. Пела их с поводом и без повода. Я даже не понимал, зачем. Мне они казались какой-то чепуховой выдумкой. А чтобы вот так сесть, вслушаться, на это у меня все не находилось времени. И ни одна из них не относилась к народу или острову, откуда она родом и где выросла. Эти старые баллады она пела и тогда, когда я впервые увидел ее в маленьком кафе на Блур-стрит.
Рэйвенскрофт помолчал, затем продолжил:
– Это был «Клуб триста двадцать», принадлежавший тогда Дэниелу Парсонсу. Мы все крепко сдружились. А вскоре я так безоглядно влюбился в твою мать, что мне не было никакого дела и до цвета ее кожи, и до того, какие песни она поет.
Родители мои к той поре скончались, а остальные родственники жили далеко. Так что никто не мешал мне жениться на женщине, чьи родители эмигрировали сюда с Ямайки, где кожа у людей цвета глубокого, насыщенного шоколада. Меня это, во всяком случае, совершенно не волновало. Я бы с удовольствием познакомился с ее матерью и отцом, но они к тому времени, увы, тоже уже умерли.
Однако после твоего рождения, когда твоя мать вернулась из больницы, все изменилось, и больше всего сама Маири. Физически она по-прежнему была здесь, но по дому теперь передвигалась так, будто едва сознавала его вокруг себя. Мне даже пришлось нанять сиделку после того, как Маири перестала заботиться не только о себе, но и о собственной дочери.
Джон некрасиво, по-стариковски расплакался, что побудило Джанет опуститься рядом с ним на колени в попытке утешить.
– Когда я пытался с ней заговорить, расспросить о том, что с ней происходит, Маири просто смотрела сквозь меня, будто даже не замечала. И лишь когда она пела свои баллады, в ней проявлялась хотя бы частица себя прежней. И тогда я попросту возненавидел ее песни. Они как будто похищали ее у меня. Даже пара-тройка коротких куплетов наполняла меня горьким гневом и отчаянием.
Глаза Джона широко раскрылись, более не фокусируясь на дочери, словно он сейчас вновь лицезрел те последние недели пребывания своей жены в доме.
– Вскоре после ее возвращения из больницы домой разразилась сильная буря – такая, что снесло метров тридцать, если не больше, забора и живой изгороди. Я, понятно, высадил деревья снова по указаниям, доставшимся от моего предка. Но рябине, чтобы созреть, требуется много лет. А твоя мать после этого начала испытывать панические приступы страха перед всякой растущей зеленью. Повыбрасывала некогда столь любимые ею растения и цветы – прямо вот так, из окон, вдребезги о булыжники внутреннего двора. Стала отказываться даже смотреть на лужайку или сад, все окна занавесив плотными шторами.
Мне тогда подумалось, что ее безумие начало заражать и меня: я ведь тоже начал видеть всякие странности, мелькающие в листве за пределами нашего дома. Это я-то, даже в детстве не веривший ни в каких домовых или гоблинов. А теперь мне вдруг стали мерещиться всякие странные существа, что заглядывали в щели нашей временной изгороди или, прости, господи, порхали над ней, и я был уверен, что тоже схожу с ума.
Джанет подняла с комода ту фотографию в рамке. Отец посмотрел на нее и закрыл глаза, после того как дочь пробормотала:
– Конечно, именно поэтому они могли входить. Вы лишились прежней защиты.
Глаза Рэйвенскрофта затуманились.
– Я продолжал себе внушать, что это все просто игра света…
Однажды, придя домой, я обнаружил, что кухня объята пламенем. Твоя кроватка находилась в соседней комнате. Ты кричала, напуганная дымом. А твоя мать пряталась за стенкой из стульев, которую воздвигла перед собой в спальне, и боязливо твердила, что по ее душу пришли какие-то феи. Вот тогда я и решил, что ей будет лучше в месте, где о ней смогут позаботиться должным образом.
А после того, как она ушла… тех лиц в листве я больше не замечал.
