И слово это, данное в торжественную минуту, никогда не подлежало бездумному размену на кичливое бахвальство, чтобы польстить самому себе.
Я видел почтение и преданность в глазах всех, кто именовал лэрдом[7] моего отца, истинного хозяина своему слову. И такого же отношения я желал для себя. Учась на его примере, я знал, что должен сдерживать любое данное обещание, независимо от того, какие трудности это сулит.
Между тем жизнь в высокогорье была тяжелой, и простых удовольствий по пальцам перечесть, даже для наследника лэрда. К тому же над нашим житием железной рукой властвовала Церковь, особую неодобрительность питая ко всему, что так или иначе относилось к мирским усладам.
Однако я был молод, с присущими молодому человеку желаниями, и у меня появилась зазноба – Анна, дочь кузнеца. Мы полюбили друг друга, и я, глупый юнец, поклялся ей в верности, не спросивши согласия у моей семьи или священника.
Когда отец прознал об этом, гнев его не знал границ. Разъяренный тем, что его единственный сын сгубил свое будущее, швырнув его к ногам женщины столь низменного происхождения, он запер меня в башне, а единственный от нее ключ повесил себе на шею.
В том заточении я провел несколько изнурительных дней. А потому, когда за мной пришли, я вначале испытал облегчение. Но меня грубо скрутили и поволокли в церковь, где я услышал наши с Анной имена, произнесенные с амвона в длинном перечне других, которых наш священник счел лишенными господней милости. Любой упомянутый в нем больше не мог рассчитывать на радушие клана, пока не исповедается в своем грехе. Настояние отца на том, чтобы я тотчас нарушил свою клятву перед возлюбленной, было еще более тяжким и, на мой взгляд, непростительным грехом. Когда я отказался, отец лишил ее семью надела и изгнал со своих земель.
В пылу праведного гнева я отказался от общения с отцом, матерью и вообще со всей семьей, свои дни предпочитая коротать в башне.
Так длилось, пока не настал день, когда меня снова вывели, посадили на коня и протрубили начало охоты. Тогда мы с отцом выехали вместе в последний раз. Возможно, он думал, что время, проведенное в одиночестве, смягчило мое сердце по отношению к нему. Или что, чувствуя весь клан вокруг себя, я смогу прийти к осознанию величины того, что я теряю. Теперь этого уже не узнать.
В течение того долгого дня ярость во мне не ослабевала. Но даже она не застила безрассудство моего отца. В своей жажде к убийству он вновь и вновь вынуждал своего измотанного скакуна перемахивать изгороди и кустарники, которые были чересчур высоки. Мы приблизились к одному из тех, который, как я знал, имеет на своей слепой стороне крутой уклон. Потому я, даже связанный, повернул своего коня наперерез отцову и сам совершил тот рискованный прыжок. В прыжке я соскользнул с седла и ждал, что вот-вот грянусь о гибельную твердь, но тут меня подхватила Королева Летних Сумерек и благополучно перенесла в другое место.
Она и ее двор совершенно очаровали меня своей свободой, в том числе и нравов. Поглощенный жаждой обладания красотой Королевы и искусом, который предлагало ее вечно юное тело, я отбросил все мысли о моей потерянной любви, семье и клане. Невыразимо чувственные утехи плоти дарили мне полное забвение в ее теплых раскрытых объятиях.
Но в конце концов даже там, в вечной Стране Фэй, бессчетные годы стали меня тяготить, а сердце изнывать. Я даже не знал, почему. И только когда ты отправила меня бродить между двумя мирами, я вновь вдохнул сладкий бренный воздух моего высокогорья.
А когда я опять увидел тот неистовый огонь в глазах моих собратьев-горцев и ощутил жадное любопытство их сердец, это чувство воззвало ко мне. Тогда я понял, что на самом деле принадлежу той земле, где родился. Но одновременно с тем я не отступился от клятвы верного служения Королеве, во имя ее восстановления.
И поступившись своим словом однажды, я не желал допустить повтора, ведь я верую, что буду доподлинно проклят, если поддамся соблазну.
Но мои поиски привели меня к бренной по имени Джанет Рэйвенскрофт. Вот тогда вся моя уверенность развеялась. Мое первое влечение к ней быстро переросло в любовь, и казалось, что она испытывает ко мне взаимность. Но сейчас между нами одно лишь смятение и гнев. Так как же мне теперь служить одновременно и Королеве и женщине, которую я люблю? Скажи мне, ведунья!
– Вопрос в самом деле непростой, сэр Рыцарь. Давай-ка мы оба над этим поразмыслим, хорошо?
Когда путники наконец вышли из лесного массива и остановились на холме, откуда открывался вид на обширную холмистую равнину, простершуюся к Королевскому городу, сердце у Томаса радостно взнялось. Почернелая трава и усохшие деревья в низовье вновь зеленели. Пологие холмы тянулись насколько хватало глаз, оплетенные сверкающими струями ручьев и в обрамлении статных дубов с пышными кронами. В вышине переливались голоса птиц, радуя сердце веселым заливистым щебетом.
