Затем медленно, словно какая-то невероятная часть каждой из них вдруг исчезла, обе фигуры стали уменьшаться, снова принимая свой животный образ. Вскоре на их месте, поблескивая мехом в мягких сумерках, сидели на задних лапках две маленькие чернобурые лисички.
Джанет с распахнутыми от изумления глазами сжала руку своей матери.
Чуть поодаль Томас внимательно наблюдал за суетящейся Бутылочной Ведьмой, которая готовилась к своей роли в этом обряде.
Воздух наполнил слабый аромат только что распустившихся роз, заставив Томаса улыбнуться внезапному яркому воспоминанию. Он вспомнил свои первые дни при дворе Фэй, и его чувства зажглись от тепла объятий Королевы и кружения насыщенного цвета, который пропитывал все, на что он смотрел.
«Королева тогда очаровала меня всевозможными зрелищами, яствами и подарками, кои невозможно себе представить.
Хотя величайшим даром изо всех было, пожалуй, ее вечное тело, чудесное сверх всякой меры.
Как же тогда прелесть ее несравненных форм и двора вдруг стала увядать, утратив первозданную свежесть?
Почему я так возжаждал снова увидеть земли, на которых родился? В самом деле, почему я так легко влюбился в эту бренную, хотя всякое сравнение было не в ее пользу?»
И, оглядевшись, Томас вспомнил чертог Королевы и ее сады в бытность до ее безумия, сверкающие розами и бесконечными залами из розоватого мрамора.
«Куда ни глянь, здесь везде царила безмерная красота. Но когда мы воссоздадим былое великолепие, я все равно с радостью покину ее ради жизни в царстве бренных с моей Джанет».
Он посмотрел на девушку, которая стояла рядом со своей матерью и с тревогой ждала, что же будет дальше. И несмотря на понимание, что вечной красоте Королевы Летних Сумерек она уступает, Томас тем не менее знал, что выбор сделал правильный.
«Сердце разговаривает с сердцем, и я с радостью отдал свое ей. Хорошо, если бы она смогла меня простить…»
Внезапно Томас ощутил почти осязаемую тяжесть некоего глубокого, но незримого присутствия, и мгновение спустя сам воздух словно затрепетал в предвкушении прихода чего-то несказанно желанного.
Что бы ни крылось за этим ожиданием, оно сейчас быстро поднималось к поверхности, вызванное медленным пронзительным напевом, который исходил с обветренных губ матушки Хэйнтер. Это была тихая, протяжная песня на языке, который мало кто слышал с той незапамятной поры, когда на небе только-только появились луна и звезды.
Прекрасно понимая силу этой песни, чернобурые лисицы взялись выписывать замысловатые фигуры, извиваясь вокруг тесной компании; танцуя, они разметывали гниющую шелуху всего, что когда-то росло в саду под их мягкими бесшумными лапами.
Увядшие стебли ломкой травы и папоротника наполнились нежным цветом, поднимаясь из обновленной земли, чтобы грациозно покачиваться в танце перед новой Королевой, пока еще не явившей себя. Изумленный Томас наблюдал, как на свежих стеблях распускались все новые цветы, раскрывая обильное великолепие белых, огнистых и красных лепестков.
Плотная завеса из засохших деревьев вокруг начала раскачиваться на ветру, которого никто не ощущал. Почерневшие стволы вернулись к жизни; их корявые ветви испускали зелень пробивающейся листвы, которая внезапно превратила мертвый сад в пространство, наполненное упругой пульсацией жизни.
Из этой обновленной зеленой чащобы в воздух взметнулось радостное пение птиц вперемешку с отдаленным уханьем совы. Тихое шевеление семейства мышей быстро сменилось бодрым жужжанием пчел, а в глубине этого священного леса вновь ожило тихое пение Зеленого человека.
Обернувшись, Томас восторженно наблюдал, как там, где была посажена маленькая роза, из земли поднялось множество пурпурных побегов, которые тянулись, скручивались и снова завивались. Неистово цепляясь за камни фонтана, они змеились по его поверхности и распускались дикими гроздьями пунцовых роз с обилием насыщенно-пурпурных листьев, которые сверху устилали изящную резьбу. В порыве своего безудержного роста они обвивались вокруг высокого фонтана, создавая пышную, благоуханную беседку. И вот, показавшись средь мягкой ряби теней от распустившихся листьев, наружу появилось дитя с длинными волосами, влачащимися по свежей зеленой мураве. Чело ребенка обвивали розы, на которых бисеринами подрагивали капли росы.
С каждым своим новым шагом дитя преображалось столь же быстро, как и растительность вокруг – из ребенка в юную девушку и, наконец, в сиятельную златокожую женщину, не сознающую собственной наготы. И всю ее овевало сияние величия и славы.
Лисички, заливаясь радостным тявканьем, сиганули через заросли вьющихся розовых стеблей, которые теперь возвышались надо всем, что находилось в саду.
Глаза новоявленной госпожи открылись и медленно сфокусировались на окружающем мире. При виде Томаса ее лицо озарила блаженная улыбка. Однако, когда она его окликнула, в ее голосе послышался лишь слабый отзвук ее обычной властности, ибо сейчас он был полон щедрой обольстительности – голос обыкновенной женщины, который прежде никак не давался владычице Летних Сумерек:
