С той ночи, как у его парадных ворот лютой смертью погибло столько людей, все, кто работал на Джона Рэйвенскрофта, разом уволились, оставив его одного обретаться в своем огромном пустом особняке. Так что прекрасный голос, доносившийся из коридора в кабинет Джона, где тот крепко спал, уткнувшись головой в сложенные руки, приятно нарушил тишину, так долго царившую в поместье.
По возвращении накануне ночью Джанет, сославшись на усталость, сразу же ретировалась в свою комнату. Но Маири была так взволнована тем, что наконец вернулась домой, что примеру дочери не последовала и прошлась рука об руку с мужем по большому дому. За этим занятием она немного рассказала о том, что с ними произошло в чужой стране.
Джон шесть долгих месяцев провел в одиночестве в огромном пустующем доме, разбирая последствия той ночи хаоса. Однако именно гнетущее чувство вины за исчезновение жены и дочери доставило ему столько бессонных ночей. Решив целиком посвятить себя поиску семьи, Рэйвенскрофт ушел с поста генерального директора своей компании и перестал появляться на бесчисленных совещаниях, которые отнимали у него уйму времени.
Позднее, после того как и Маири, сраженная усталостью, заснула в спальне, Джон после столь долгой разлуки не решился лечь с ней, а прошел в свой кабинет и сел за стол, где начал обдумывать все, что увидел и услышал этой ночью.
Он понял, что время в потустороннем мире течет гораздо быстрее, чем здесь. Заметная перемена в Джанет и ее отношении к нему наглядно об этом свидетельствовали. Тем не менее Джону стоило больших усилий отбросить свои давние сомнения и просто принять рассказанную женой историю на веру. А что ему еще оставалось? Как ни пытайся убедить себя в обратном, но он видел, как его дочь поглотила некая потусторонняя сила и как лютовали в ночь резни те хищные звери. А затем, буквально вчера, он стал свидетелем ее общения с каким-то огромным существом – предположительно, троллем – на мосту.
Усталость в итоге сморила и его, и Джон заснул прямо за столом, под ярким светом лампы.
Проснулся он под мягкие переливы мелодии, которую душевно выводила его жена. Голос будил воспоминания, столько лет дремавшие под спудом памяти. Джон встал и на слегка затекших ногах двинулся по коридору, на теплый голос с очаровательно иноземным акцентом.
Маири он застал в уютном кресле, лицом к саду, что раскинулся за кружевными занавесками. Она пела, прикрыв глаза, и ее кроткие черты омывал утренний свет.
Джон молча стоял в блаженстве от того, что эта женщина вернулась в его жизнь.
Дойдя до последнего куплета, Маири открыла глаза и увидела, как на нее с задумчивой нежностью любуется муж.
Она ответила теплой улыбкой:
– Вот ты где, любовь моя.
– Маири, я что-то не припомню эту песню. Ты ее раньше, кажется, не пела?
Жена рассмеялась.
– Может, и нет. Это старая ямайская мелодия, которую мы с мамой напевали вместе. Ее слова всегда так живо вызывают память о моих родителях – наверное, потому я так редко и пела ее в прошлые годы… Но надеюсь, это скоро изменится.
Лицо Маири, на мгновение погрустневшее, снова просветлело.
– Ну да хватит об этом. Давай, наверное, приступим?
Вскоре они оба сидели за огромным дубовым столом в кабинете, дожидаясь Джанет.
Хотя и было понятно, что дочери не терпится обсудить план спасения Томаса, в кабинет она вошла осторожно, помня, видимо, те многочисленные стычки, что имели здесь место. Но приветливая улыбка матери ее успокоила, и Джанет с благодарностью скользнула на предложенное кресло.
Поначалу отец, по укоренившейся привычке, пытался как-то руководить. Но в процессе обсуждения плана спасения Томаса жена и дочь то и дело его перебивали, внося какую-нибудь задумку или кусок сведений, о которых он понятия не имел. Смекнув наконец, что это не заседание одной из его фирм, где он мог всем заправлять и распоряжаться, Джон глубоко вздохнул и стал просто слушать.
По большому счету план сводился к огульному штурму того, что они называли «Двором Фэев», о котором Джон представление имел весьма смутное.
«Что-то вроде рейдерского захвата, только ставки гораздо выше. Несопоставимо».
