— Видите, какая я старая. Дама прошлого столетия. Знаете, я знаю точно, что человеку отмерено жизни на этом свете столько, сколько он сам захочет. Главное, никогда не унывать и любить жить. Я конечно, немного утрирую. Но в главном, права. Любить жить, не проживать время, потому, что наступила старость, а именно жить в полной мере своих возможностей. Это не многим удаётся. Не могу общаться со старушенциями, которые младше меня, а каждый день ждут своего ухода. Им, видите ли, надоело жить. Скучно. Придёт время, уйдём, все там будем. А назад, в эту жизнь, уже дороги не будет. Для чего-то нас в этот мир выпустили, как мальков в океан. Нет, я вам дорогая так скажу, раз Бог ещё меня не берёт к себе, значит, я не до конца выполнили свою миссию на этом свете. А значит, впереди, меня ещё что-то ждёт. И мне интересно знать, что именно, мне ещё уготовано судьбой. Я права? Нет? Заболтала я вас, дорогая. Но вижу, что я права. Вот и вам старушка понадобилась, раз вы из Москвы приехали. Возможна буду и вам полезна, а значит, надо дальше жить. Значит, моя миссия на этом свете ещё не закончена.
С удовольствием я просидела несколько часов с уставшей от одиночества женщиной. Она успела рассказать мне и про своё детство в военном Ленинграде и про внука, которого одна вырастила, после смерти его матери и которому постоянно некогда и о своём одиночестве. Рассказала и о Никите.
Ники рос тихим воспитанным мальчиком. Не мудрено. Бабушка, бывшая учительница истории, мать искусствовед, отец известный художник и преподаватель художественной академии. Отец был очень известен и почитаем в советские времена. Пропагандист соцреализма, отражающий действительность счастливой жизни в Советском Союзе был популярен на всесоюзных выставках и пользовался авторитетом среди правителей города. Но только семья знала другого художника, который на картинах для себя писал, то о чём болела и кричала его душа.
От противоречий, которые Никита видел вокруг себя, мальчик рос очень замкнутым. Разница в высказываниях старшего Романовского и то, что он читал по бумажке на различных конференциях и съездах, то, о чём он тихо рассказывал своим близким дома, была разительной. Художник, воспевающий соцреализм по ночам запирался в своём кабинете, делал на столе конструкцию из двух подушек, и слушал вражеские голоса по портативному радиоприёмнику рижского производства. С годами отец становился всё раздражительней, а сын, взрослея — нетерпимее. Постоянные высказывания отца, о том, что ради него — ради его будущего, он жертвует своим талантом и убеждениями, что ради благополучия семьи ему приходится быть придворным художником, сделали своё пагубное дело. Между Никитой и отцом выросла стена непонимания.
— Вы знаете, а уж, когда семья развела Ники с Людочкой! Почему так говорю — семья развела? Как сказать? Они не сорились, никто Людмиле прямых гадостей не говорил. Но не приняли её. Знаете, всё иносказательно, высокомерно ей говорилось примерно так: «Некоторые детей иметь не могут» и всё в таком роде. Конечно, Людмиле было обидно. Так и развелись, а вскоре она уехала. Никита больше не женился. После развода и страна наша стала по швам трещать. А как «тройка» Союз пропила в Беловежской пуще, через неделю отец Никиты не выдержал. Сердце остановилось. Очень он переживал развал страны. Понятно, сам родился под Киевом, в Ленинград приехал учиться, здесь и женился. А следом за ним Ниночка ушла, не пережила смерти мужа, да и Ники выпивать крепко начал. Перед смертью лежала год, болела.
Чтобы приобрести лекарства для матери, Никита, как-то обратился к лучшему другу отца — Кириллу Петровичу Обухову. Он-то не растерялся в новых условиях. Подсуетился где надо и открыл свою художественную галерею. Так вот. Ники привёз ему два отцовских полотна из тех, которые он писал для себя и свои две гравюры. Тот помог Никите. Купил всё, даже не разглядывая приобретение. Ники пришёл весь обескураженный, обиженный. Рассказывал мне потом, что Обухов купил картины, как сувениры оптом. Деньги с таким высокомерием отдавал. В былые времена его отцу в любви и дружбе клялся. Я, думаю, он имел возможность вдове своего друга помочь. А он даже ни разу не позвонил им. А сколько Романовский сделал для Обухова. Везде с собой брал. Правой его рукой был. Да, в те времена! Обухов-то, как художник, хочу сказать, средненький. Только хватку коммерческую имел необыкновенную. Теперь вот мой внук, Матвей в его галерее всё крутится.
Мы уже выпили не одну чашку чая. Я сидела раскрасневшаяся от горячего ароматного напитка, а старушка воодушевилась от воспоминаний, нахлынувших на неё.
