– Когда выходишь на сцену, публика насторожена, она волнуется за тебя. Но если ты сразу выдаешь шутку, типа такой, в свой адрес, публика расслабляется, понимает, что с тобой полный порядок. Ты как капитан воздушного лайнера. Казалось бы, какая разница, что на нем надето, когда он управляет самолетом, – униформа или клоунский колпак и плавки? Вроде бы униформа совсем неважна. Но, черт возьми, капитан ведет самолет в униформе! Почему? Потому что тем самым он посылает сигнал: у меня все под контролем. Если бы пассажиры сомневались в капитане, на борту был бы хаос, а в полете это недопустимо. Так же и здесь. Выходишь на сцену в полном обмундировании.
Я киваю и быстро записываю неразборчивым почерком. Слово «униформа» у меня похоже на слово «унитаз». Надеюсь, потом разберу, что написала, и унитаз напяливать не придется.
– Ты, например, можешь использовать тот факт, что ты ребенок. Это твоя особенность, глупо ей пренебрегать. А еще твоя прическа… типа, бритая Барби.
Он замолкает. Я провожу рукой по своим коротким волосам и внезапно перестаю стесняться своей прически.
– Не жалко было?
– Не жалко. – И это почти правда. – Можно я украду у вас эту шутку?
– Пожалуйста, буду только рад. Но вообще чужие шутки красть нельзя. За это, типа, смертная казнь.
– Как ты сама считаешь, что в тебе есть особенного, что можно использовать? Что-нибудь неприятное из твоей жизни.
Он наклоняется вперед и, не отрываясь, смотрит на меня. Я думаю. Что мне ему сказать? Рассказать про маму?
– Возьми первое, что приходит в голову.
– У меня умерла мама.
Хенрик откидывается назад.
– О, shit[30]. Прости.
– За что? Вы, что ли, ее убили?
Мой голос звучит почти жестко.
Он смеется и делает жест указательным пальцем, как будто направляет на меня пистолет.
– Хорошо. Хм. Может, из этого тоже что-то получится? Как думаешь? Наверно, тебя жалеют? Как люди ведут себя, когда у кого-то умерла мама? Говорят всякие глупости?
– Есть такое.
– Ага! Отлично! И что говорят?
– «Ах, ты такая сильная!» А у меня что, есть выбор? Или: «Если б моя мама умерла, я бы этого не вынесла! Она для меня ВСЁ!» А я, такая: «Окей! Ты бы этого не вынесла или по крайней мере делала вид, что не можешь этого вынести. Получается, что мне все равно? Я должна с этим как-то справиться или что мне остается? Тоже умереть?»
Осси сдвигает шляпу на затылок и говорит:
– Люди – настоящие идиоты.
Вид у него рассерженный.
– Она болела или… как она умерла? Можно спросить?
Я неуверенно смотрю на Осси. Он пожимает плечами.
– Она… покончила с собой.
– О господи! Господи, боже мой! Извини. Прошу прощения. Не знаю, что сказать.
– Да, редко кто знает, что сказать.
Некоторое время мы сидим молча. Хенрик растерянно смотрит на меня.
Я осторожно спрашиваю:
– Я могу шутить на эту тему?
– Нет. Нет, черт побери! Ничего не получится. Слишком печально. Может быть, когда вырастешь, тогда… но не уверен. Точно не сейчас.
По лестнице спускается девушка в легинсах и спортивном топе для йоги. На голове бейсболка.
– Привет-привет!
– Привет, – отвечает Хенрик.
Девушка говорит:
– Буду здесь понемногу готовиться. Нужно проверить микрофоны. Не помешаю?
Я спрашиваю:
– Скоро начнете? Нам пора заканчивать?
Хенрик встает:
– Да, мне пора.
Он все еще под впечатлением. Любой бы на его месте впечатлился.
Я говорю:
– Можно еще вопрос?
– Конечно.
– Юмористическая жилка. Вы знаете, что это такое? Она бывает только врожденной или… ее можно приобрести?
Я боюсь взглянуть на Хенрика. Боюсь услышать его ответ. Сижу и отковыриваю этикетку на бутылке колы.
– Уверен, ее можно наработать. Некоторым людям это удается легче, чем другим. У таких комиков даже тело двигается так, что текст, который они написали, кажется смешным. У них это получается автоматически. Примечай, какие приемы работают, перенимай их. В юморе очень важен язык тела… и голос. А не только текст. Можешь двигаться смешно? Стоять в какой-нибудь уморительной позе? Или спеть песенку так, что все попадают со стульев от смеха? Или пищать высоким голосом? Пробуй! Пробуй все что угодно! Whatever works[31].
Я выхожу из туалета и слышу, как Осси и Хенрик разговаривают тихими голосами. Пячусь назад, к туалету.
– Я думал, она ответит что-нибудь вроде «мне не разрешили пойти на вечеринку». Нехорошо получилось, я расстроился, правда. Надеюсь, она не обиделась.
А Осси:
– Откуда тебе было знать.
– Все равно чувствую себя идиотом.
– Я так чувствую себя практически всегда.
Я громко хлопаю дверью туалета, чтобы они услышали, что я иду.
Осси говорит:
– Привет, детка. Все хорошо?
И кладет руку мне на плечо.
– Хорошо ли я пописала? Да, спасибо. Можно сказать, лучше не бывает.
Хенрик кашлянул и провел рукой по своим черным с проседью волосам.
– Я вот что подумал. Знаешь, через пару недель, во вторник, я буду работать в клубе, который называется Komikaze Comedy. У меня там пятнадцать минут, программа очень насыщенная, так что на мое выступление выделено ровно пятнадцать минут. Из них я могу отдать тебе три. Если хочешь. Чтобы ты попробовала себя… я в тебя верю.
Я замерла. Не могу поверить своим ушам.
– Правда?
