3. «Боже, как это малодушно – покончить с собой!» Это такая глупость. Если кто-то умер от рака, мы же не говорим, что он смалодушничал. Или от сердечного приступа. Мама умерла от депрессии. Да, я ужасно злюсь на нее, что она оставила меня. И сильно скучаю по ней. Иногда мне кажется, что моя голова сейчас взорвется. Но я не считаю ее малодушной.
4. «Это так эгоистично – лишить себя жизни!» Неправда! Мама считала, что мир плохо устроен и что из-за нее он становится еще хуже. Считала, что она нам в тягость. Думала, что без нее станет легче. Мне и папе. Это дико ужасно, что она так думала, но она верила в это. Я знаю, потому что однажды она сама мне это сказала. Я говорила ей, что это не так, много раз говорила, но она как будто не слышала.
5. «Как она это сделала?» Ненавижу, когда люди об этом спрашивают. Они задают этот вопрос не потому, что беспокоятся за меня, а просто чтобы посплетничать, когда меня нет рядом. А я не знаю, как она это сделала! И не хочу знать!
6. «Но ты выглядишь вполне бодро!» А как я должна выглядеть? Они не понимают, что я просто не подаю вида? И не собираюсь ни перед кем раскрываю душу. Это мое горе. Моя мама. Отстаньте от меня!
7. «Все имеет свой смысл». Неправда. Глупости! Нет никакого смысла в том, что мама умерла, совершенно никакого!
8. Когда вообще ничего не говорят.
Папе звонит мама Тиры, она очень, очень возмущена. Я слышу каждое слово, которое она кричит в трубку. Она, конечно, понимает, что нам сейчас нелегко, но мое поведение переходит ВСЕ ГРАНИЦЫ. Я не только до смерти напугала Тиру, но еще испортила ее куртку, которая стоит четыре тысячи крон. Эту куртку недавно купили. Моя первая реакция: как, черт возьми, можно покупать куртку за четыре тысячи крон? А под «испортила», наверно, имеется в виду, что в одном месте немного порвалось по шву?
Папа спрашивает меня после того, как по крайней мере семь раз попросил прощения у мамы Тиры и положил трубку:
– Что на самом деле произошло?
Мы сидим за кухонным столом, картофельный суп остыл, потому что разговор затянулся.
– Просто она задавалась. Говорила неприятные вещи.
Папа зажег свечи, я окунаю кончик указательного пальца в расплавленный стеарин. Немного жжется. Я опускаю средний палец до самого донышка. Кривлюсь от боли.
– Какие неприятные вещи? И прекрати играть со свечкой!
Я молчу. Не хочу рассказывать, что она назвала маму «чокнутой». И что мне нужно следить за собой, чтобы не стать такой, как она. Я не хочу огорчать папу. Не хочу его расстраивать.
– Может, расскажешь?
Папа смотрит на меня поверх очков. Он переоделся: снял рабочую рубашку, надел серую застиранную майку.
– Что ты там делала? В загоне для кроликов?
Что мне сказать? «Репетировала стендап»? Я пожимаю плечами. Отковыриваю застывший стеарин с пальцев. Получаются маленькие белые шляпки.
– Саша… я не понимаю, чего ты добиваешься. Что ты недавно сделала со своими волосами?.. ты решила покончить с книгами… злишься. Нельзя так злиться! Это нехорошо.
– Извини, но при чем тут мои волосы?
– Я просто боюсь… мне кажется… что тебе нужна помощь, чтобы выйти из этого состояния.
Я закатываю глаза.
– И не делай так! Ты должна разговаривать со мной. Рассказывать, что у тебя происходит. Ты слышишь, что я говорю? Я не могу платить четыре тысячи фунтов за какую-то куртку. У меня нет таких денег. Тебе придется ее зашить.
Я вытаращила на папу глаза.
– Я скорее ногу себе ножом порежу!
Хватаю нож, который лежит возле меня, но это всего лишь деревянный ножичек для масла, так что впечатление смазано.
Папа проводит рукой по волосам, вздыхает и откусывает от бутерброда. Какое-то время мы сидим молча. Я с сердитым видом черпаю ложкой холодный суп.
– Я понимаю, что тебе… тебе трудно. И могу понять, почему ты злишься… вместо того, чтобы… чтобы…
Он ищет подходящее слово.
– …чтобы грустить.
– Да, я злюсь, когда задаются и мерзко себя ведут. Было бы лучше, если бы я ревела?
– Нет, конечно, нет. Но… что такого она сказала?
– Это неважно. Как говорится, свинья грязь найдет. Но если ты заставишь меня чинить ее куртку, я убегу из дома.
– Окей, окей, я понял. Я верю. Тебе необязательно самой чинить ее куртку. Можно отдать в ремонт, там, в центре, в мастерскую Габриеля. Они не могут требовать, чтобы мы купили новую.
Я с облегчением вздыхаю. Если бы мне пришлось зашивать куртку Тиры, я не пережила бы такого унижения.
Папа строго добавляет:
– Но! Взамен мы снова сходим на прием в ДПП.
– О нет!
– О да! Встретишься с Линн. Расскажешь ей обо всем… о том, что злишься.
Я тяжело вздыхаю.
– Хорошо, хорошо, сходим к этой Линн. По-моему, это называется шантажом, но окей.
– Еще слово – и будешь чинить куртку сама.
Тогда я говорю, почти правдоподобно изображая радость:
– Здорово, кстати, что мы пойдем к Линн.
