У дверей в приемную стояли двое прислужников. Несмотря на сбритые волосы и брови, их отличал тот же пронырливый вид, что и все окружение Его Святейшества. Оба неприятно усмехнулись, открывая перед ним двери, и смысл их усмешки легко читался:
Он переступил порог, стараясь смотреть в пол со всей возможной скромностью. Поговаривали, что Его Святейшество бывал не в духе, когда люди не выказывали должного перед ним трепета. К тому же Тайлеру не хотелось озираться по сторонам: он в любой момент мог закрыть глаза и увидеть перед собой этот зал в мельчайших подробностях, равно как и услышать крики отца Сета. Стены и пол приемной были сделаны из тщательно отполированного водой камня, который, казалось, сиял в исходящем из потолочных отверстий солнечном свете. В зале было очень жарко, поскольку отверстия в потолке были застеклены. Говорили, что после многочисленных приступов пневмонии Его Святейшество предпочитал находиться в теплых помещениях. Его дубовый трон стоял на возвышении в центре зала, но Тайлер остановился у края помоста и ждал, по-прежнему не поднимая глаз.
– А, Тайлер, это ты. Подойди сюда.
Тайлер взобрался по ступеням, машинально потянулся к протянутой руке Его Святейшества, приложился губами к рубиновому перстню, после чего отступил назад, опустившись на колени на второй ступени. Левое бедро немедленно отозвалось пронзительной болью – стояние на коленях всегда обостряло артрит.
Подняв глаза, Тайлер ощутил легкий прилив жалости. Его Святейшество некогда был статным мужчиной средних лет, но сейчас одна его рука безвольно свисала после перенесенного несколько лет назад инсульта, а лицо перекосилось – правая сторона обвисла, как парус в безветренную погоду. В последние месяцы по Арвату ходили слухи, что Его Святейшество умирает, и теперь Тайлер подумал, что это правда. Кожа его была прозрачна, словно пергамент, и сквозь лысину на макушке просвечивал череп. Он не столько постарел, сколько съежился, и теперь, утопая в складках своей белой бархатной рясы, казался не больше ребенка. Он смотрел на Тайлера благожелательно, но это выражение тут же заставило священника насторожиться, и жалость его растворилась, будто сахар.
Опасения Тайлера оправдались – подле Его Святейшества стоял кардинал Андерс, величественно возвышаясь в своем просторном облачении из алого шелка. Краска, произведенная в Тирлинге, была скверного качества, поэтому сутаны кардиналов когда-то были почти рыжими, но одеяние Андерса было настоящего красного цвета – истинный признак того, что Церковь, как и многие другие, закупала краски из Калле на черном рынке Мортмина. Тайлер поймал себя на том, что вновь думает об отце Сете и о той страшной ночи в приемной зале, и заставил себя прогнать это воспоминание. Никто из священников никогда не говорил о той ночи, по крайней мере, не в присутствии Тайлера, и он прекрасно понимал, почему: некоторые вещи настолько ужасны, что стараешься запереть их в дальнем уголке своего разума, куда не проникают свет и звуки. Но они все равно стучатся, стараясь вырваться наружу в самое неподходящее время.
Присутствие кардинала Андерса на этой встрече не сулило ничего хорошего. Ему было сорок три года – на двадцать с лишним лет меньше, чем Тайлеру. Он попал в Арват в шестилетнем возрасте: родители его были глубоко верующими людьми и с малолетства готовили его в священники. Сообразительный и беспринципный, Андерс поднялся по иерархической лестнице с необычайной скоростью. К двадцати одному году он стал самым молодым священником, пробившимся в епархию Нового Лондона, а всего через несколько лет получил чин кардинала. За все эти годы лицо его, казалось, нисколько не изменилось: оно было словно высечено из дерева, с тяжелыми чертами, шрамами от подростковых прыщей и глазами столь черными, что Тайлер не мог отличить радужку от зрачка. Смотреть на Андерса было все равно что глазеть на тирский дуб.
Тайлер встречал на своем пути священников жадных, продажных и даже имеющих скрытые сексуальные пристрастия, которые претили Церкви и карались анафемой. Но каждый раз, глядя на это деревянное лицо будущего главы Арвата, которое с равным безразличием взирало бы на деяния Господа и происки дьявола, Тайлер вспоминал слова Джованни Медичи[6], сказанные при восшествии на престол папы римского из рода Борджиа:[7] «Спасайтесь, мы попали в пасть волка».
– Чем я могу служить вам, Ваше Святейшество?
Его Святейшество усмехнулся.
– Думаешь, я призвал тебя сюда ради твоих исключительных познаний в истории, Тайлер? Что ж, это не так. В последнее время ты оказался вовлечен в необычайные события.
Тайлер кивнул, презирая самого себя за услужливый и подобострастный тон.
