— Он иногда провидит и чувствует то, что скрыто, хоть к магии способностей не имеет. Любопытная личность. Если Ланэйр подарил тебе «Умертвия» и артефакт, я на всякий случай научу тебя, как избежать нечистой смерти.
Ирдалирион… отчество-то какое красивое. Как он сам. Но провидения такие мне вовсе не нравятся. Задумалась, отвлеклась и снова подскочила от ужаса: на границе круга сидел на корточках младенец. Ну как младенец — кривые рахитичные ручки и ножки, огромная голова и плошки глаз, в свете костра отсвечивающие кроваво-красным. Сидел молча, неподвижно, но, заметив мою реакцию, попытался переступить черту. Не смог и разочарованно, по-птичьи защебетал:
— Съем… Съем… Съем-съем-съем! — и тоненько жалобно заплакал, перекосив личико. Стали видны кривые жёлтые клыки в раззявленной пасти.
Очнулась от костяного звука брякнувших чёток и заученно прикоснулась к ним сознанием, и только потом поняла, что сижу, прижавшись к Глоренлину, панически вцепившись в его предплечье. Заставила себя разжать хватку и отодвинуться, стараясь привести дыхание в норму.
— Кладбищенский гхол. Я привёз его из путешествия по Сиале. Где-то тут ещё пара штук должна шляться… если не съели друг-друга, — в голосе шамана появилась лёгкая озабоченность.
Придвинулся к костру, помешал палочкой в котелке и спокойно забулькал чаем, разливая его по кружкам. Чудесный персонаж.
— Ах, Блодьювидд, останься с нами, и наступит время, когда я возьму тебя в путешествие, которое понравится тебе гораздо больше, — и улыбнулся светло и легко.
Взял за руку, и порез на ней перестал болеть, зато зачесался, затягиваясь.
Опустила глаза, предпочитая не вдумываться в намёк.
Беря протянутую кружку с чаем, с неудовольствием заметила, что ручонки-то трясутся, и взяла двумя для надёжности. Отпила. Зубы постукивали о деревянный край.
Сидела, неосознанно стараясь прижаться к эльфу, живому, тёплому, спокойному, и, осознавая, отодвигалась. Вокруг собиралась, огрызаясь друг на друга, местная фауна. А может, и флора тоже — кто его знает, к чему относились красивые девушки со злыми лицами и водорослями вместо волос, хабалисто визжавшие, что я ем украденную у них землянику и что меня они разорвут, а мужика живьём в топь утащат и попользуются. Глоренлин назвал их лоймами. Я так поняла, что запретной землянички он насобирал, чтобы эти дамы уж точно не обошли нас вниманием.
Гораздо приятнее был и при этом сильнее испугал юноша, бледный, черноволосый, поразивший красотой и чем-то напомнивший покойного Ганконера, спокойно приблизившийся к границе круга и назвавший по имени:
— Блодьювидд, пойдём со мной. Согрей меня своим пламенем, и я одарю тебя…
Чем одарит, я не дослушала, потому что Глоренлин склонился к уху:
— Старайся не всматриваться и не вслушиваться, это Болотник, он может зачаровать.
Искоса поглядывая на красавца, спросила:
— А потом утопит и высосет кровь?
— А потом доставит удовольствие и отпустит, защитив от прочих, и действительно одарит способностью не тонуть, — судя по интонации, Глоренлин не шутил, но почему-то совершенно не предполагал, что я могу согласиться. Ладно.
И я отвела взгляд. На дальнейшее лучше бы тоже не смотрела: приползавшие на свет были всё мерзее, и красавцев с подарунками среди них более не попадалось. Кровь стыла от вида некоторых, и я пыталась согреться у костра, хоть и понимала, что эту стужу огнём не прогонишь. Знатный паноптикум собрали тут эльфы — тоже чудовища хорошие. Одно вот рядом сидит и периодически чётки вскидывает, да… Всё оказалось хуже, чем я могла себе представить. Я-то думала, что мы тут докукуем до утра, а потом тихо-мирно отправимся восвояси. Как я ошибалась! Глухой ночью, когда к костру любопытно подплыли мертвенно сияющие огоньки, Глоренлин вдруг как с ума сошёл: вскочил, подхватывая резко потухшую саламандру, выволок меня за пределы круга и потащил к берегу. Очумевший от такого креатива паноптикум, отойдя от изумления, кинулся за нами, судя по вою. Глоренлин, добежав до берега, остановился, и я, обернувшись, не столько видела в полутьме, сколько слышала этот невыносимый для человеческого уха звук движения чудищ: скребущий, царапающий, пришлёпывающий, и это торжествующее шипение и клёкот — но тут из-за спины, из тьмы выстрелило щупальце, обвившее ближайшую лойму, почти ухватившую меня, и утащило в топь, глухо чавкнувшую. Щупальца успели похватать ещё несколько экспонатов эльфийского зоопарка ужасов; остальные проявили похвальную сообразительность и быстроту, разбежавшись. Эльф, сука, не соврал: от ужаса икают. Когда меня перестало трясти, я смогла сфокусироваться на лице этой паскуды. Очень сочувственном. И на его сладких успокаивающих речах. Клацая зубами о горлышко, отпила из фляжки какой-то настоечки и слегка отошла.
И оказалось, что сказка только начата:
