Рабыни и правда не обрадовались, когда он созвал всех и оповестил, что они свободны. Вой поднялся страшный. Чорт, бедные дамы Ганконера боялись до одури, но свобода их страшила больше. Он, по-моему, сто раз пожалел, что вернул им речь. Единственно, Халаннар поглядела мне в глаза и кивнула. Вот для неё свобода что-то значила. Удивительно, конечно. На вид такие бабы ушлые… А с другой стороны, их с детства воспитывали для этой роли, тяжело принять новое. Ничего, привыкнут помаленьку. Но, как и предупреждал владыка, уехать никто желания не изъявил. Ну и ладно, шить самой не придётся. Я, в сущности, ленивое говно и производительной деятельностью заниматься не люблю.
Ганконер, свалив с плеч моё первое желание, разогнал присутствующих. Остались восемь служанок — кажется, те, с которыми я уже ходила в термы.
— Искупаемся? — он перешёл на синдарин.
— А разве у нас общие купальни?
— Не только. За мной ухаживают те же… — выдержав ехидную паузу, — свободные женщины, что и за тобой. А то обслуги шестьдесят человек, на немаленький гарем, а в нём только ты, и то со вчерашнего дня. Ну, я тоже начал пользоваться.
Гм, интересно, в каких смыслах…
— Они могут чудесно помыть и массаж хорошо делают. Расслабляет, — соблазняющим голосом.
Ах, это…
— Я уже мылась сегодня. Подожду тебя на террасе.
— Не мойся. Просто составь компанию, поболтаем, — и обернулся к дамам, — идите, готовьте всё, я сейчас.
Не хватало мне Ганконера голым разглядывать, да как его моют и массируют в несколько рук! А зрелище-то должно быть увлекательное, да… Тряхнула головой, разгоняя возникшие картиночки.
— А они тебя мыть будут?
— Да. Если считаешь это неправильным, можешь помыть сама, я только за, — он был серьёзен, а глаза смеялись.
Не удержалась и захихикала, но остановилась и достоинством ответила:
— Мыть у них лучше получается, а собеседник из меня там никудышный будет. Я подожду.
Ганконер в ответ игриво промурлыкал:
— Это почему же никудышный? Поговорим о литературе, о поэзии… или, думаешь, онемеешь… от моей красоты? Так ты не переживай, я за двоих поговорю.
Да что ж он так нажимает-то?
— Нет. Смущаюсь, — наконец ответила серьёзно.
— Что ж в Эрин Ласгалене не смущалась? С Трандуилом сразу пошла в купальни… — он слегка потемнел.
— Откуда информация? — я начинала злиться, но почему-то упорно не боялась его.
Изящный неопределённый взмах кисти (господи, какой мужик красивый!):
— Слухи, сплетни…
Мда, Эрин Ласгален б…дская деревня. «Чистые, светлые эльфы»! Оно, конечно, светлые, но со сплетнями там всё хорошо, раз даже живший в то время на отшибе Ганконер узнал.
Процедила сквозь зубы:
— Просто любопытно, кем переданные и как выглядела беседа? («не, ну чистые же, ну светлые, ну как так-то?»)
Ганконер, вдруг смягчившись, подошёл поближе, и я заметила, что он слегка прихрамывает:
— Можно? Я устал, нога побаливает, — и взглядом на край кровати указал.
Покивала и села, подобрав колени к груди. И в покрывало замоталась. Ганконер осторожно присел и почему-то отвернулся к окну. Молча ждала, рассматривая его шелковистую смоляную гриву. Кстати, раньше длиннее была, а сейчас обкорнана неровными рваными прядями — где подлиннее, где под корень. И удивительно красит его эта небрежность. Да его всё красит: и обкорнанная грива, и выделанная орочья кожа, в которую одевается этот людоед — её запах, её еле слышное поскрипывание… Ганконер вдруг как-то болезненно, несчастливо ссутулился, опустил кисти между коленями и заговорил, так и не повернувшись:
— Начальником свиты, сопровождавшей тебя в Эрин Ласгален, был назначен Таллордир — воин так себе, зато безусловно преданный советник мирквудского владыки и убеждённейший мужеложец. В составе отряда — геи через одного. Ну, или намертво влюблённые в жён. Или уж очень хорошие воины. Владыка рисковать не хотел. Все знали, кому тебя везут. И я понимал, что надеяться не на что. Трандуил сына подвинул, что говорить об остальных. Я старался удержать глупое сердце, отстраниться от тебя — и всё равно лез на рожон. Влюбиться ты не могла — аристократишка разбил тебе сердце. Я бы — никогда! Но ты выбрала его… А без любви всей моей жизни было — до встречи с владыкой; в поединке с ним я мог только умереть. Хотелось так и сделать, чтобы не видеть, что будет дальше, но удержал себя, решив, что, возможно, настанет время, когда я наберу силу и смогу Трандуила убить. Отец подозревал, что я не смирился. Он бывал при дворе. В первый же день, когда ты вышла из своих покоев, ты позволила владыке проводить тебя в купальни. Отец видел и мне рассказал — думаю, чтобы я перестал надеяться и не навлекал на себя смерть.
— Не думала, что на это кто-то обращал внимание… Купальни общие, в них все ходят, что такого?
Ганконер повернулся, внимательно посмотрел и удивлённо дрогнул бровями:
— Ты не знала?.. Если идёшь туда одна, то обнажённость не значит ничего, но пойти в купальни вместе с мужчиной — это значит желать увидеть его и показать себя.
