Кисловатый, с оттенком дрожжей напиток напоминал затхлую тёплую газировку, но в голову давал будь здоров. Я и не заметила, как праздник перебазировался обратно на улицу, и народные гуляния начали набирать силу: поединки, пляски, скачки на варгах и тому подобные увеселения. Бодрости и сюрреализма пейзажу добавляли драконы, разгуливающие туда-сюда. Орки разбегались, чтобы не попасть под ноги, но не боялись их совершенно.
Мне же стоять и улыбаться было всё тяжелее, голова была как в тумане и снова начинало мутить.
— Ганконер, мне бы в холодок, я отойду ненадолго, — я не выдержала и обратилась к нему, не уверенная, что это уместно.
Но нет, он спокойно оторвался от беседы со старейшинами и повел меня в пещеру, в какой-то отнорок, в котором по стене стекала холодная, ломящая зубы вода. В прохладе я поотошла, но сразу возвращаться не хотелось.
— Тут можно где-нибудь подышать в сторонке?
Он молча вывел из пещеры, и мы двинулись наверх по какой-то тропочке, с краю поросшей гривастым диким ячменём. В моей сбруе подъём давался тяжело, и под конец Ганконер чуть ли не тащил меня. Но со скалы, на которую мы забрались, вид открывался чудесный, и дышать здесь было легко. Такой простор, такая воля открывались отсюда! Вот она, свобода, беги на здоровье! Ага, в этом платье. Да хоть в каком — без Темнейшего я тут буду не высокой гостьей, а шашлыком.
— Чудесное место. Но не знаю, как поползу вниз.
— Ты устала, богиня. Не надо никуда ходить, сейчас, — Ганконер подошёл к краю скалы, и меня снова сплющило от крика, которым призывались драконы.
На скалу взлетел только тот, что поменьше, большой остался внизу, и в него загрузились служанки.
— Блодьювидд, ты полетишь со мной или с ними?
Я призадумалась. В паланкине мне не понравилось, но лететь с Ганконером? Он смущает меня. Но потом вспомнила, что к десяти харадримкам в паланкине добавился ещё жирный жареный индюк, а там и без него тесно было, и решительно согласилась — когда я ещё верхом на драконе покатаюсь!
Черная тварь зашипела на меня, и зрачки у неё были, как грязно-алые щели, но Ганконер прикрикнул, и дракон опустил шею, на которую я кое-как взобралась и потихоньку опустилась пониже, туда, где была удалена одна воротниковая чешуйка, и в получившемся углублении уже сидел Владыка, держась за поводья.
Вся жизнь промелькнула перед глазами, когда дракон мягко оттолкнулся от земли и начал набирать высоту. Ганконер не давал заскучать, периодически заставляя его пикировать над красивыми, как владыке казалось, местами, и полёт был сродни катанию на американских горках. Упасть я не боялась — мышцы у Ганконера были как сталь, и держал он очень крепко и осторожно. Но смущал — вроде бы и не специально, но дыханием в ухо, и тем, как прижимал, и как поправлял мои волосы, которые ветер кидал ему в лицо.
— Блодьювидд, ты как хочешь, а я мыться, — и владыка, отпустив драконов, двинулся во дворец.
Я шла следом, размышляя, что мыться и мне хочется после дня в пыли, и что ждать, пока он помоется и идти следом смешно. И пошла с ним, но глаза во время мытья старательно держала опущенными и была холодна. Ганконер, сначала ласковый и шутливый, потихоньку, по-моему, обиделся и обозлился. Во всяком случае, когда прощался со мной в спальне, глумливо сказал, обращаясь к Халаннар:
— Не забудьте принести госпоже настойку мандрагоры три штука.
И, посмотрев на меня, холодно произнёс:
— Спокойной ночи, богиня.
Я промолчала.
Так, драгоценный и спокойный,
Лежите, взглядом не даря,
Но взглянете — и вспыхнут войны,
И горы двинутся в моря,
И новые зажгутся луны,
И лягут радостные львы —
По наклоненью Вашей юной,
Великолепной головы.
© Цветаева
любовь пришла на мягких лапах
как кошка села у огня
и отвернувшись презирает
меня
©
Проснулась с раздражением, от лепестка, упавшего на нос. Дунула, открывая глаза, и успела заметить, что на упархивающем лепестке что-то понаписано. Спросонья, не дожидаясь, пока упадёт, заскакала следом, но он был подозрительно шустр, непредсказуемо меняя траекторию, ускользая вроде бы естественно, но очень долго; причём ловили мы уже вдвоём с Иртханну. Догадавшись, что свинство подстроено, злобно остановилась. Лепесток тоже успокоился и ловко шлёпнулся на нос ещё раз. Подошла к окну и прищурилась на проявляющиеся строчки. Текст гласил: «Вы так чудесно скакали за лепестком — как две толстые лесные кисоньки за бабочкой. Это было мило. Богиня, я тут подумал, что не знаю, передние или задние конечности младенцев тебе нравятся и чью кровь ты предпочитаешь с утра пораньше (кроме моей, само собой), поэтому, возможно, ты осияешь своим присутствием пиршественную залу? Ах да, одеться, одеться не забудь!»
Ого, это, стало быть, он незримо присутствовать может и текст на лепесточке менять. Я всё время немножко забываю, что за этим прекрасным лицом, за этими шутками сидит Кощей. Вот он где, настоящий-то.
— Иртханну, одеваться выход пир!
Надо посмотреть, может, там что вкусное дают. Наиздевался-то Ганконер, как минимум, на чёрную икру тазиком.
