И глазами сверкнул. Владыка Тьмы, да… но с ним умер бы и соловушка. Но ведь замучал, замучал бы насмерть светлого принца! И просьбы со слезами на Темнейшего не подействовали. И тут меня осенило:
— Интересно, если бы я пообещала убить себя в случае твоей казни — Трандуил помиловал бы тебя тогда?
Ганконер вздохнул:
— Да. Меня тут же освободили бы и вручили тебе. Только что к цветущей ветви бы не привязали, как с подарками делают. Но обещать надо было абсолютно правдиво, с безупречным намерением это сделать, а ты так не могла.
И добавил с горечью:
— В моём случае.
Ну, мне это тогда и в голову не пришло.
Что ж, хорошо. Есть, значит, последнее средство, и эльфийские рощи останутся целы. Не прокатится по ним вонючая орочья орда, даже если Ганконер обретёт непомерную силу. И так меня от этого осознания развезло, что плохо помню, как мылась и спать ложилась. А Ганконер опять уехал куда-то со своими разбойниками. Вот удивительно: этой ночью помирать собирался, а как жив остался — так столько дел, столько дел! Да, живым всё что-то нужно…
С утра хотела сесть писать письмо, но в спальне негде было это делать, а в библиотеку без паранджи не покажешься. Позвала Халаннар:
— Хочу, чтобы тут, — указала на окно с видом на горы, — поставили письменный стол и стул, стеллаж для книг и перегородку, ширму — что угодно.
Та понятливо покивала. Про случившееся мы с ней ни словом не обмолвились. Я думала, что задолжала ей, и сильно. Но говорить тут не о чем — будет случай, припомню.
Смотреть на таскание мебелей не стала, ушла писать на террасу. Сидела, неудобно перекособочившись, с трудом видя, что пишу, — дождь, который вчера унял Ганконер, хлынул ночью с новой силой, и в тени апельсинового дерева и беседки было темновато. Малодушно радовалась, что в глаза принцу смотреть не нужно. Он к чорту в зубы спасать меня полез, а я добровольно с этим чортом осталась. Но изложила всё попросту, как чувствовала. Просила простить и настаивала более не делать попыток — ни к чему, а его гибель разобьёт мне сердце и, возможно, убьёт. Умоляла беречь себя и попрощалась.
Всё. Ганконер прав, выбор сделан; ну и нечего сердце рвать. Тихо, горестно порыдала над своими каракулями, легонько отпихивая босой ногой тигра, порывающегося лизаться, но делать было нечего. Надеяться усидеться на двух стульях, как в Эрин Ласгалене, было бы смешно.
На закате, только начала беспокоиться о Ганконере, пришла харадримка и повела за собой, попросив взять письмо. В Северной башне я уже бывала. Ганконер ждал наверху, у зеркала. Не приветствуя, молча протянул руку. Я догадалась и отдала письмо. Было видно, что не нравится Ганконеру это делать. Свернул письмо в трубочку и, читая речитативом заклинание, сжёг пламенем, появившимся на ладони, — кудрявый дымок утянулся наружу. Ага, почта уехала.
— А как почта приходит, как её читают? Бумага ведь сгорает?
— Ты же получала от меня письма… они доходят в целости и просто падают сверху на адресата. Пойдём к зеркалу, я уже Трандуила вызвал. Заранее не предупреждал, чтобы у него было время только дойти. Не хочу, чтобы он созвал шаманов. Созданную Глоренлином щель между мирами я заткнул, но они ведь ещё что-нибудь придумать могут, и в следующий раз сюда весь эльфийский спецназ вывалится. И они тут все передохнут, а в твоих глазах виноват буду я. Лучше подстраховаться. Да, к зеркалу близко не подходи, руками его не трогай.
Ганконер не спеша поднялся по ступеням и уселся на трон теней, и чёрная, лаково поблескивающая корона начала вырастать над его головой.
Выглядело это тревожно — как будто в африканском лесу напоролся на гнездо чёрных мамб и смотришь, как змеиные головы поднимаются над лесной подстилкой всё выше и выше.
Было видно, что Трандуил и правда не готовился к встрече — простоволосый, в тёмно-серой, с голубым узором хламиде и с бокалом в руке. Сидел, наверное, как часто делал вечером, на террасе и выпивал на сон грядущий.
Я быстро сказала:
— С принцем всё в порядке.
Трандуил помолчал, отпил из бокала:
— Да, я уже знаю. Благодарю, — и наклонил голову.
— Я осталась сама, хотя элу Ганконер отпускал меня.
— Ты называешь его «элу», королевским поименованием? — с оттенком гнева спросил Трандуил. — Он не коронован, а уж его предки… — тут он умолк, предоставляя самой додумать, что там с его предками.
— По делам своим он сам себе предок. Впрочем, речь не о том: я осталась добровольно. Если воевать предполагалось только из-за этого, то повод для войны исчерпан. Я хотела бы мира. Это лучше для всех. Ганконер силён, я видела. И в скором времени может стать ещё сильнее. Мир с ним гораздо лучше войны. Сам он воевать с эльфами не хочет.
— Хм… ты вряд ли разлюбила моего сына… во всяком случае, стояла за него насмерть. Так что о любви к этому, — он указал глазами на Ганконера, — речь не идёт.
Владыка опустил глаза, холодно помолчал и через мою голову обратился к Темнейшему:
