— Богиня в этом воплощении добра и жалостлива, даже ко всяким помоечным тварям… Да, «элу» Ганконер? — последнее слово он произнёс так глумливо, что сразу стало понятно, что он думает о королевском достоинстве Великого Дракона.
Ответ на оскорбление был мягким, с еле уловимой насмешкой:
— Что ж, ну и пожалела… по-женски. Меня всё устраивает. Сам я от вас мира не жду, да не больно-то он мне и нужен. Поговорить было желанием богини. Быть великодушным гораздо проще, когда побеждаешь, не так ли, владыка?
Ганконер, не ожидая ответа, обратился ко мне:
— Блодьювидд, ты хочешь поговорить ещё о чём-то или можно разрывать связь?
Трандуил поднял на него стремительно темнеющие, становящиеся пустыми глаза:
— Куда ты торопишься, грязнокровка?
Ганконер с безмятежной улыбочкой ответил:
— Не терпится, элу Трандуил, — и вскинул руку.
Зеркало эффектно разлетелось на мелкие осколки. Зажмурившись, потихоньку осмелилась открыть глаза — некоторые зависли прямо перед лицом, остановленные магией. Ганконер что-то бормотал под нос, и осколки чёрной пылью осыпались вниз. Закрывал, небось, все возможные щели, чтобы сквозь них эльфийский спецназ не просочился, хе-хе.
Хотела поговорить с Трандуилом и попрощаться с человечностью, но не вышло. И мира не будет. Печально.
Ганконер взял за руку и потянул за собой. Молча шли по вечереющему, засыпающему саду, я наконец спросила о том, что мучало:
— Ганконер, зачем ты пытаешь? — голос сорвался, я кашлянула, но продолжила, — ты таким родился?
Думала, что он пренебрежёт ответом, уж очень личный вопрос, но он ответил. Мягко, певуче, безэмоционально:
— Богиня, в племени, где я родился, изначально меня не воспринимали, как своего. Не убили сразу потому, что откармливали на мясо. Несколько лет выдались сытыми, поэтому имело смысл кормить чужого. В голодное время съели бы. Лет в пять на меня обратил внимание местный шаман — начал проявлять себя магический дар. Съесть уже не хотели, но в племени всякий, не имеющий защиты родственников и не умеющий защитить себя сам — добыча сильного. Ты понимаешь, о чём я?
— Нет, — я правда не понимала.
— Оркские шаманы соблюдают целибат. Им недоступны женщины, но до инициации ничто не мешает использовать смазливого мальчишку, как девчонку. Защититься я не мог, а наставник защищать меня смысла не видел — моему предназначению всё это не мешало.
Он помолчал, переглотнул:
— Ненавидел. Пройдя инициацию и обретя силу, по очереди переловил всех, кто глумился. Обездвиживал и медленно резал. И здесь, — Ганконер приложил руку к груди, — перестало болеть. Но резать понравилось. После этого меня изгнали из племени.
— А что с твоим племенем сейчас? Ты его нашёл и уничтожил?
— Нет, я не собирался. Там, кроме мужчин, были и женщины — а они кормили, били меньше… иногда даже ласковы бывали. Племя само загнулось, уничтоженное другим, более сильным. Давно.
…!!! Ну и жизнь! Я шла молча, не в силах что-нибудь сказать. Впрочем, в моём мире тоже случалось всякое. И Ганконер молчал. На пороге моего жилища остановился, взял за пальцы, поднял руку и, вместо поцелуя, провел губами по руке от запястья до локтя, по пушку, вставшему дыбом от его прикосновения:
— Что, не противен я тебе?
Обомлела:
— С чего бы?
Он промолчал. Прижал к стене, и от него снова полыхнуло, как от раскалённого металла. Почти грубо оттолкнул и собрался уйти, но мне не хотелось оставаться одной, и я сама схватила его за запястье:
— Не уходи.
Он так потрясённо уставился на мою руку, как будто невесть что случилось, потом посмотрел в глаза:
— Я не могу. Не удержусь.
Не отпуская запястье, потянула его за собой:
— Мне одиноко, не надо держаться. Я сама не могу, но поласкаю тебя.
Он же так домогался, что ж сейчас-то, как обухом ударенный? Не сопротивлялся — но и только. Следовал, куда вела, остановился у кровати, схватившись за резной столбик. Задрожал, когда начала раздевать. Стащила через верх его кожаную одежду, и он остался в одних штанах. Обняла, стоя на кровати на коленях, зарываясь пальцами в шёлковую гриву, гладя шею, спускаясь ниже по спине и прижимаясь всем телом, чувствуя его дрожь и жар.
— Так мечтала об этом… Скучала, ждала… Так рада, что ты не сложил голову, что вернулся ко мне… Соловушка, ну что же ты?
Он был, как пламя и шёлк, и тихо постанывал от прикосновений. Дышал очень быстро и поверхностно. С трудом расцепив зубы, прошептал:
— Делай, что хочешь. Я не сделаю больно, подожду, пока ты станешь здоровой — но посмотри на меня, потрогай, погладь меня там.
Он никак не помогал, и я медленно и неловко распустила шнуровку на боку и спустила штаны, облегавшие его, как вторая кожа.
