Через полчаса высокий жрец вышел на мост, не имея при себе ничего, кроме рупора. Широкий пролет моста, бурлящий водяный поток, серо-кровавая круглая башня – на этом фоне жрец выглядел персонажем художника, воспевающего стойкость веры: непреклонный воробышек перед лицом всесокрушающей мощи. Доусон, скрестив руки на груди, глядел на эту картину из открытых ворот кирпичной башни, смертельно усталый после перехода и долгой слякотной возни вместо битв. От жгучего презрения и горечи сжималось горло.
Жрец поднял рупор к губам и, перекрывая шум речного потока, начал выкрикивать:
– Вы проиграли! Антейскую армию не одолеть! Вы здесь бессильны! Вы проиграли, уже проиграли! Все, за что вы сражаетесь, погибло. Все, на что вы надеетесь, сгинуло. Вы не сможете победить.
Доусон бросил взгляд на юношу. Молодой Банниен взирал на мост в совершенном восхищении, не отрывая глаз от жреца, на губах дрожала легкая улыбка. Доусон почувствовал, как в горле закипает смешок – видимо, от ужаса.
– Это и есть помощь? – спросил он. – Это и есть способ овладеть дальним берегом? Просто побрюзжать на врага?
– Понимаю, это кажется странным, – ответил гарнизонный командир. – Поначалу я тоже так думал. Но они так кричат целыми днями, до поздней ночи, и чем дальше, тем больше кажется, будто… будто все правда.
Доусон выругался.
– Забери оттуда этого придурка, пока в него не пустили стрелу, и приведи ко мне, – велел он. – Надо это прекратить, пока не поздно.
– Слушаюсь, милорд маршал, – сконфуженно пробормотал юноша.
Барон устало прошагал через двор и поднялся по каменным ступеням. В тесных и темных командирских покоях приходилось жертвовать либо воздухом, либо светом, но сейчас Доусон твердо вознамерился видеть лица тех, с кем говорит. Внутри у него все кипело.
Дружки-сектанты Паллиако вошли все вместе, поклонились в дверях и расселись на подушках у ног Доусона. Совершенно спокойные, они глядели на него снизу вверх, в темных глазах отражался блеск свечей. Гарнизонный командир остался стоять у него за спиной.
– Расскажите, в чем замысел, – распорядился барон. – Закончатся ваши театральные монологи, и что дальше?
Жрецы переглянулись. Им явно было не по себе, это радовало. Все-таки они понимали, что им устраивают выволочку. Доусон выпрямился, под ним скрипнул походный стул из дерева и кожи.
– Когда они все поймут, вы возьмете свое, – ответил средний из жрецов, с тонкими ноздрями и тонкими губами на более округлом, чем у остальных, лице.
Его выговор напомнил Доусону читанные в детстве старинные стихи. Слова звучали так, будто их выудили из древних развалин. Или из могильного кургана.
– Ни в чем другом нет нужды.
Доусон провел языком по кромке зубов и кивнул. Это движение он в детстве перенял у отца, которого в такие минуты переполняла ярость, грозившая перерасти в рукоприкладство.
– Как бы не так, – заявил он. – Болтайте сколько угодно, пусть хоть языки отсохнут. Для взятия моста у нас не те силы и не та диспозиция, и я не позволю принести в жертву этому безумию хоть одну антейскую жизнь.
– Богиня вас не оставит. Вы не потерпите поражения, – произнес круглолицый жрец.
– Довольно! Гарнизонный командир Банниен, я беру на себя полную ответственность за прекращение текущих действий. Нынче же вечером отправлю в Кемниполь письменное донесение и поправки к плану. Велите приготовить гонца и коня, пока я…
– Послушайте мой голос, – сказал жрец. – Вы не потерпите поражения. Мы служим правде, мы служим богине. Мы говорим вам правду. Враги против вас бессильны. Они проиграют.
Доусон откинулся на стуле. Духота в комнате и дым от свечей затмевали разум.
– С чего вы взяли, что это возможно? – спросил он. – У них меньше людей, чем у нас?
– Безразлично, сколько их.
– Они больны? В стане врага мор?
– Безразлично, больны они или здоровы. Вы антейские мужи, храбрые сердцем, на вас благословение богини. Они слабы, их страх оправдан.
– Как бы то ни было, – стоял на своем Доусон, – у врага укрепленная позиция, единственный путь наступления просматривается насквозь, местность открыта, позиция ненадежна. Мне достаточно взглянуть на карту и на цифры, и так же уверенно, как я знаю собственное имя, я знаю и то, что дальнюю башню взять нельзя.
– Послушайте мой…
– Мне нет дела до твоего голоса, юнец, – не сдержался Доусон. – Сколько ни называй вепря котенком, он котенком не станет.
– Станет, милорд, – возразил круглолицый жрец. – Станет.
Доусон только рассмеялся. Огоньки свечей дрогнули и заметались.
– Что есть слово, помимо того смысла, который вы в него вкладываете, милорд? – продолжал жрец. – Вот есть один пес и другой пес, и они могут быть не схожи. Один размером с половину коня, другой умещается в женских ладонях. Но мы одинаково зовем их собаками.
– Их можно скрещивать.
– Тимзины и хаавирки не скрещиваются. Кого из них считать людьми? Зяблик и орел одинаково птицы, но могут ли они вывестись из одного яйца? Птицы пусты, пока вы не наполните их смыслом, и этим смыслом определяется форма мира. Слова – оружие и доспехи души, и солдаты по ту сторону моста не имеют от них защиты.
