Серсея улыбнулась. Её платье отражало положение Серсеи в этот момент: красивая женщина, она подавляет своё стремление к власти и признанию себя как равной в мире, где правят мужчины, вынуждая её оставаться в тени своего отца, короля над ней и всей страной. Серсея приняла как должное свою роль и своё место в крайне консервативном обществе и, тем не менее, добилась внушительной власти и влияния.
― Себастьян мне не брат, ― поправляет она. ― Не смейте его называть моим братом.
Дочь напоминала Генриху Алиенору Аквитанскую ― герцогиня Аквитании и Гаскони, королева Франции, одна из богатейших и наиболее влиятельных женщин Европы Высокого средневековья. Женщина удивительной красоты, характера и нравов, выделяющих её не только в ряду женщин-правителей своего времени, но и всей истории. Её описывали как несравненную женщину, красивую и целомудренную, могущественную и умеренную, скромную и красноречивую — наделённую качествами, которые крайне редко сочетаются в женщине.
Что примечательно, Алеинора была графиней Пуатье, возможно, поэтому Генрих никогда не сравнивал дочь с ней вслух. Серсея непременно бы оскорбилась, и ― как уже случалось в детстве ― не разговаривала бы с ним месяц, а может даже дольше.
Но Серсея напоминала эту великую женщину прошлого, и король ничего не мог с этим поделать.
― Почему ты так не хочешь отдать ему трон? ― миролюбиво заметил Генрих. ― Тебя это не коснётся. Неужели ради любви к Франциску и Екатерине?
Он сделал приглашающий жест, предлагая дочери присесть на кушетку, но та упрямо осталась на ногах. Генрих кинул взгляд на её живот, прикрытый платьем и длинными рукавами, что явно не понравилось его дочери. Серсея не хотела думать, что какие-то победы ей давались только из-за того, что она была в положении. Генриху подумалось, что при такой беременности, этот ребенок родится настоящим воином, бойцом.
― В том числе, ― Серсея смахнула несуществующие пыль с вышитой на платье птицы. ― Отец, ты знаешь, что такое закон Фатиха?
Генрих знал.
― Закон братоубийства османской империи. Положение из Канун-наме, сборника законов, Мехмеда Фатиха. Оно позволяло тому из наследников османского трона, кто стал султаном, убить остальных ради общественного блага — предотвращения войн и смут, ― Генрих помолчал, а потом внезапно покачал головой. Серсея смотрела молча и испытывающее, и король понял, какую мысль пыталась донести дочь. ― Нет. Себастьян не тронет твоих братьев и тебя саму.
― Я не боюсь, ― неожиданно сказала она, и её тонкие пальцы порхнули по обручальному кольцу, как символ власти и силы. ― Я теперь замужняя женщина, богатая замужняя женщина. Я просто уеду и всё. И Себастьян может не тронет своих братьев, а вот те, кто примут его сторону ― не уверена.
― Прекрати, ― поморщился Генрих, но Серсея продолжала безжалостно давить, и королю становилось хуже с каждым словом, потому что он понимал, что слова дочери могут стать реальностью. Ужасной реальностью.
― Они подстроят несчастные случаи ― сначала Франциску, изначально законному сыну и любимцу знати, потом уберут всех остальных, оставив только самого младшего, чтобы Себастьяна ни в чём не обвинили, но когда ― или если ― у Себастьяна и Марии появятся дети, и этому вашему сыну настанет конец, ― Генриха поражало, с какой точностью и методичностью наносила удары дочь, понимая, что так или иначе король волнуется о всех своих детях, и мысль о смерти доводят его до ступора. ― Подумайте о том, что ради одного незаконнорождённого сына вы придаёте всю свою семью. Доброго дня, папа.
Она вышла, а Генрих ещё долго думал. Когда Екатерина родила ему первого сына, а потом рожала едва ли не каждый год нового отпрыска, Генрих дал себе обещания несмотря ни на что стать хорошим отцом. Или, по крайней мере ― неплохим. Он сам прекрасно помнил годы плена в детстве, находясь вместе со старшим братом дофином Франциском вместо отца при дворе короля Карла V Испанского в качестве заложника. Отец сбежал и жил в своём дворце, ни в чем себе не отказывая, ожидая, пока другие спасут его сыновей. Жизни брата Франциска может и ничего не угрожало, но Генрих был младшим сыном, и если что, ради устрашения французов именно ему бы отрезали ухо или пальцы ― «посмотрите, если мы сделали это с младшим сыном, что помещает нам убить и дофина тоже?».
Генрих обещал себе, что такого больше не случится, ни с его семьей. А теперь он сам подвешивал топор над шеей сына, с которым хотел сделать это меньше всего. Сталкивал его с Башем и ожидал, что Франциск покорно примет свою судьбу, а не поступит так, как сам Генрих ― отравит брата, чтобы избавиться от соперника. И кроме того, у Генриха в своё время не было рядом женщин наподобие Екатерины и Серсеи. Нет, он был женат, но Екатерина не напоминала ту фурию, которой была сейчас.
При воспоминании о жене, Генрих почувствовал уже привычный спазм в области сердца. Он был обижен на неё за долгие годы равнодушия и холодности, но убивать её?.. Оказалось, что решится на это гораздо сложнее, чем он думал сначала.
