Она вошла в его комнату, легкая, как свежий весенний ветерок, и такая же холодная, как морской бриз. Спина ровная, походка плавная, а сама Серсея сегодня напоминала красивую куклу больше, чем обычно. Новое платье, сшитое по фасону, которому дочь сейчас отдавала предпочтение ― с широкими руками и множеством складок, Генрих подмечал эти детали.
Платье состояло из верхнего платья из тонкого шелка, корсета и нижней юбки из плотной ткани чуть ниже колен. Верхнее одеяние запахивалось налево и перехватывалось на талии кольчужно-металлическим поясом, похожим на доспех, при этом крой платья приталенный. Многослойная одежда с вышитым воротом и прямыми длинными рукавами. Юбка украшена куполообразными вставками из контрастной ткани с монохромным цветочным узором.
Платье это было голубым, Серсея отдавала предпочтение этому цвету с недавних пор, и Генрих так и не разгадал эту загадку. Яркая и красочная вышитая птица среди лилий создавала мягкий, дружелюбный и женственный образ, скрывая амбиции Серсеи, хорошо известные её отцу. Но смотря на лилии ― геральдические лилии Медичи, не Валуа ― король вспомнил об интригах дочери, скрывающимися за безобидным щебетанием.
― Отец, ты хотел меня видеть.
Серсея была его слабостью, и Генрих никогда этого не скрывал. Он любил в дочери всё ― её повадки, её характер, её красоту, её прямолинейность, её изощрённость, её изворотливость. Всё! Всё это почему-то вызывало в нём дикий восторг, и даже его отец ― король Франциск ― как-то сказал, что если Серсея играя подожжёт дворец, Генрих не сможет и словом отругать любимую малышку. Молодой дофин тогда ничего не смог возразить королю ― он был прав. Серсею он любил больше всех своих детей, больше Себастьяна. Больше фаворитки и больше жены… и иногда Генрих думал, что любил Серсею больше короны.
От того её почти преступное равнодушие к нему больно ранило.
Серсея всегда относилась к отцу с любовью, но её любовь была настороженной, недоверчивой. Сначала Генрих списывал всё на присутствие Дианы рядом ― никого Серсея ненавидела так же сильно и так же рьяно, как свою мать, и, вероятно, она не могла простить отцу то, что эту фаворитку он превозносит, а женщину, которую принцесса почитала как мать, принижает и унижает. Что же, на это у Серсеи были права, и Генрих думал, что с годами это сгладится. Но этого так и не произошло. Он не отстранял от себя Диану, а Серсея не хотела быть рядом с этой женщиной, и поэтому отношения Генриха с любимой дочерью были далекими.
Потом ― она любила Екатерину больше него, и это почему-то всегда ранило Генриха сильнее всего. У него было двенадцать детей в общей сложности, десять из них родила Екатерина, и Генрих понимал, что мать участвует в их жизни больше венценосного отца, и даже то, что сейчас Франциск открыто шел против него ради матери не ранило так больно, как ярость Серсеи. Когда она родилась, и Диана отказалась от дочери, Генрих даже был рад этому ― наконец-то, эта девочка будет только его, только его дочкой, верной и преданной помощницей, поддержкой, той самой, о которой он мечтал. Но ей нужна была мать, и Екатерина стала ею для новорождённой принцессы. И стала для Серсеи важнее отца. Генрих всегда ревновал Серсею сильнее всего.
И сейчас ― Генрих собирался казнить Екатерину, устроить узаконенное убийство, лишить Франциска престола, а этого брата Серсея любила больше всех. Генрих понимал, почему дочь его презирает, и всё равно не мог с этим смириться. Он хотел, чтобы Серсея его любила, а она его ненавидела.
― Что ты сделала со своим братом? ― прямо спросил он. Король не верил, что Баш мог сойти с ума просто так. Конечно, такое резкое изменение образа жизни могло пошатнуть юношу, но всё-таки ему слабо верилось в слухи про жертвоприношение, свидетелем которой стал Себастьян. Он знал, что Диана была еретичкой, и иногда задумывался ― а не знает ли старший сын больше, чем положено доброму католику? Не делает ли он что-то ужасное, как эти звери?
В своё царствование он огнём и мечом преследовал усиливавшийся в стране протестантизм. Что же говорить о еретиках? Если бы Генрих мог, он на всех бы них обрушил небесный огонь и уничтожил, как Господь уничтожил Содом и Гоморру ― за распутство, за олицетворение высшей степени греховности.
Мысли путались, Генрих и мог, и не хотел верить. Если это и вправду интриги Серсеи, то дочь была потрясающая, обыгрывала Генриха на несколько десятков шагов.
― С Франциском что-то случилось? ― спросила она, наигранно приподняв бровь.
― Нет, я говорю о Баше, ― слегка раздраженно поправил Генрих. Он ожидал, что дочь вспыхнет, как это всегда бывало, стоило ей напомнить, что Себастьян ей брат больше, нежели Франциск. Но Серсея его удивляет ― может, беременность сделала её спокойней, уравновешенной… или просто интриги Генриха надломили его дочь.
