Серсея надеялась, что после разговора с отцом она сможет вернуться в комнату, закутаться в меховые покрывала и, по возможности, заснуть до ужина. Нострадамус по-доброму смеялся над ней, что с таким образом жизни она скорее не королевскую кобру напоминает, а какую-нибудь шиншиллу ― поели, по замку побегали, можно и спать лечь. Услышав такое сравнение в первый раз, Серсея сначала покраснела, потом обиженно насупилась и предопределила, что если он ещё раз ещё так назовет, она не будет разговаривать с ним до самых родов. На Нострадамуса это эффекта не возымело, и ещё несколько раз принцессу сравнивали с пушистым зверьком. Разговаривать с мужем она, конечно, после этого не перестала, но на плечах прорицателя осталось несколько весьма красноречивых отпечатков укусов. Серсея была собой довольна.
Но неожиданно Серсея вспомнила про то, чем давно хотела поделиться с матерью. Застыв прямо в коридоре, принцесса подумала пару минут, а потом решительно сменила курс.
― Я тебе солгала, ― сразу заявила Серсея, входя в комнату матери. Королеве разрешили покинуть темницу и жить в своей комнате, чтобы она могла готовиться к своей защите. Она сидела и разбирала какие-то документы, и на спокойное заявление дочери отреагировала лишь заинтересовано приподнятой бровью.
Екатерина не напугалась. Серсея не могла сделать что-то, что навредило бы её матери или братьям, Серсея была готова прирезать и Марию, и Баша в ту же минуту, когда по их наводкам Екатерина была заперта в темнице, и вряд ли что-то изменилось с того момента. Екатерина учила не раскрывать важную информацию
― О чём ты?
Королева кивнула, приглашая дочь сесть, но Серсея осталась стоять на месте. Лишь сжала руки на поясе.
― Насчёт Франциска. Я тебе кое-что не договорила. Призрак, который якобы ходит по замку. На самом деле не призрак. Это девушка. Живая и настоящая. Её зовут Кларисса.
― И что? ― подтолкнула к продолжению Екатерина, и внутри всё предательски дрогнуло. Неужели она ошиблась, и информация, которую Серсея утаила ― ложью это не было, хотя дочь назвала это именно так ― могла быть опасной для королевы?
Серсея продолжала ― холодно, безжалостно, будто рассказывала историю, к которой никто из её близких причастен не был. Такое безразличие немало удивило королеву.
― Эту девушку бросила мать, когда она родилась, потому что девочка была уродлива. У неё над губой было огромное родимое пятно, и женщина попросила отца Нострадамуса исправить это. Но рана загноилась, и лицо стало ещё хуже.
Екатерина сжала руки на поясе и задрожала.
― Матери он ничего не сказал.
― Сказал, что ребёнок умер, ― поправила Серсея, голосом мягким, как бархат.
― И зачем ты сейчас мне это рассказываешь? ― спросила Екатерина, тщательно скрывая раздражение. Серсея поняла, что мать была в ярости, но ничего не могла с этим поделать. Она решила сказать правду, и знала, что если начнет вспыхивать, как её мать, то огонь Екатерины столкнётся с её и ничего хорошего не выйдет. А Серсея собиралась вести серьезный разговор, поэтому, приняв насколько это возможно спокойный и даже безразличный вид, продолжила:
― Нострадамус сказал, что я нашла лазейку, чтобы союз Марии и Франциска не стал причиной смерти моего брата. Я не уверена, но… Может, если твой первенец умрёт, Франциск будет жить?
Она надеялась, что её спокойствие передастся и королеве, и взрыва не произойдет, и в какой-то момент Серсея поняла, что это действительно работает. Екатерина была зла, но хотя бы не в том бешенстве, в котором Серсея её представляла в самых худших итогах этого разговора.
― Так пусть Нострадамус убьет её. Или Габриель. Прикажи кому-то сделать это, ― сказала Екатерина без каких-либо сомнений. Серсею задело, как быстро она попыталась перевалить убийство на других, даже зная, что Нострадамус уж точно на это не пойдет. Или напротив ― зная прекрасно, что если попросит именно Серсея, то Нострадамус согласится без малейших колебаний. Он мог не выполнять приказы своей королевы, но для своей жены прорицатель сделал бы всё.
― Это не самая большая проблема, ― продолжала девушка. ― Баш и Мария тоже знают. Повитуха, что увезла ребенка, им всё рассказала. Завтра она будет здесь как свидетель.
― Нет! Это всё разрушит, всё! ― мгновенно вскрикнула Екатерина, не заботясь о том, что кто-то её услышит.
Помимо того, что Серсея не хотела убивать человека ― или отдавать такой приказ, будучи в положении ― она всё-таки не могла не помешать топору подвиснуть над головой её матери. Каким-то загадочным образом Екатерина убедила Генриха в том, что всё можно решить без казни, убедив короля в том, что любит его. Впрочем, Серсея знала, что ложью это не было. Отцу хватило двадцати пяти лет, чтобы возненавидеть свою королеву, и всё равно он не смог отдать приказ о её казни с лёгким сердцем. Генрих чуть было не убил собственного сына, манипулируя Башем против Марии, но не Екатерину. Возможно, потому, что она родила ему десять детей, стала матерью любимой дочери, а возможно, потому, что он так и не сумел разлюбить её, и сейчас Серсея склонялась ко второму варианту.
