Из всех подобных ситуаций, Серсея знала только Генриха и Екатерину, и знания эти приятными не были: пока жена отходила от родов, подарив Франции нового наследника, король возвращался в постель к любовнице Дианы. Конечно, принцесса не могла не волноваться о том, что пока она не может быть с ним как жена.
Такие мысли и смешили, и даже немного обижали. Серсея наверняка знала, что Нострадамусу никто не нужен, кроме королевской кобры, поэтому прорицатель не придавал этому значение. В девушке бушевало множество чувств, не находивших выход из неё, и надо же было ей чем-то развлекаться, верно? Нострадамус просто старался подчеркнуть нежное отношение с женой ― поцелуями, объятьями, пользовался любой возможностью прикоснуться к ней. Словно лёгкие обещание, что между ними ничего не изменилось, и скоро всё снова станет, как прежде. Она была его любимой женщиной, женщиной, которую он желал, и это ничто не могло изменить.
Он искренне жалел свою жену, не мог этого не делать. Серсея не терпела жалости, но в этом варианте у неё не было выхода. Нострадамус заботился о ней, как мог. Первую неделю после рождения сына он был как в коконе, состоящем из страхов, злости, неуверенности и тоски. Он так боялся, в очередной раз заглядывая в колыбель, увидеть, что сын не дышит. Но после того, как Серсея немного, но пошла на поправку, Нострадамус вернулся в своё привычное амплуа дворцового лекаря и бросил все свои силы на Серсею.
Он никогда не подозревал, что его жена может быть такое терпеливой. И доверчивой, ведь, кажется, даже доверие к нему Серсея ограничивала. А тут она была готова пить изготовленные им настойки, отвары и эликсиры в любых пропорциях и в любых количествах. Быть с ней, как врачу, она всё ещё ему не позволяла, но среди повитух Нострадамус хорошо знал Жанну, ту женщину, которая спасла Екатерину на её последних родах, поэтому пошёл на уступки и доверился ей. Она наносила Серсее необходимые мази, зашивала, докладывала и снова делала, что велели.
Давать что-то подобное сыну Нострадамус не рисковал, ведь никакие недомогания Сезара не мучали. Нострадамусу повезло, что в своё время он выхаживал всех детей Екатерины, а те почти все были слабенькими, их хныканье, кишечные колики, кашель, температура и многое другое иногда неделями не позволяли прорицателю расслабиться. И это ― для чужих детей, с которыми Нострадамус связывал только долг перед короной и дружба с их матерью-королевой. А тут ― родное дитя, долгожданный сын и любимая им женщина. Неужели для них он ничего не придумает?
Нострадамус никогда так рьяно не работал, буквально живя тем, что творил. Казалось, вся его жизнь была лишь подготовкой к этому важному моменту ― моменту, когда он спасёт жену и сына.
Он чувствовал вину за всё происходящее, но она уже потупилась. В конце концов, он был ответственен за Серсею больше, чем кто-либо другой ― перед ликом людей и самого Господа. Он винил себя за ту близость, что была между ними незадолго до её родов, что не смог уговорить её ехать на провожание Себастьяна в карете, а не верхом ― да и должен был объяснить Генриху, что принцессе вообще лучше там не появляться. Нострадамус должен был… сделать многое, возможно, тогда Серсея проходила весь положенный срок, и сейчас они все чествовали рождения внука короля, а не с содроганием думали о том, к чему готовиться: к крещению или к похоронам.
Но время шло, и Нострадамус передумал уже сотни вариантов, где он мог поступить иначе и хотя бы на день отсрочить роковой день… И они не принесли успокоения и ничего не изменили. Принцесса по-прежнему была больна, только вот теперь она беспокоилась и за него тоже. Нострадамус взял себя в руки ради неё, чтобы не быть причиной её беспокойства. Внутри прорицатель корил себя за малодушие ― он был отцом семьи, был мужем, и должен был быть сильным. Серсея должна верить в него и в его силы, когда своих у неё не останется.
А ещё он желал её. С этим становилось бороться всё труднее ― привлекательность жены только усиливалась, когда она осторожно расстегивала платье, обнажая белоснежную округлую грудь с увеличившимися розовыми сосками. Да, иногда выстраданное благородство Нострадамусу отступало ― иногда прорицатель просто хотел получить свою жену назад и увидеть признаки того, что Серсея к этому готова.
Но Нострадамус не был мальчишкой, он был взрослым мужчиной, мужем и отцом, и достаточно сильно любил свою жену, чтобы на первое место поставить заботу о матери своего сына и трепетную любовь к их ребенку.
Она положила свою руку на его, держа сына другой, и посмотрела на него ― спокойно и размеренно.
— Это правда? ― внезапно тихо спросила она. ― Мой сын умрёт?
Нострадамус посмотрел на неё почти ошарашенно. Казалось, именно они с Серсеей верили в лучшие, почему же она?..
― Врачи говорят…
Серсея поморщилась и покачала головой.
― А что говоришь ты? ― сказала она, и в её тоне он услышал проблески прошлой королевской кобры. Не матери, но той, которая готова вешать и казнить ради блага своей семьи. ― Прошу, скажи мне. Я хочу знать правду, какой бы она не была.
