Леви Виграсс тем временем поднимается, делает шаг навстречу мне. Можно представить, что между нами нет никаких преград, но это обманка: начертанные на потолке и полу схемы, вспыхивают, когда она подходит к краю, где только что была исчезнувшая стена. Они не выпустят ее, как бы женщина ни пыталась. Как и не впустят меня к ней. Леви Виграсс знает об этом, потому что замирает напротив, вглядываясь в мое лицо.
– Ты… вы пришли освободить меня?
Я бы рассмеялся, если бы не ярость, начинающая циркулировать по моим венам всякий раз, когда я приближался к этой женщине.
– Вы пытались убить королеву и множество людей, – чеканю я. – Вас приговорили к заключению в Аелуре, и никто и ничто не сможет освободить.
Ее лицо искажается болезненная гримаса, словно Виграсс собирается заплакать, она шагает ко мне, но натыкается на схему. Та мягкой пружиной толкает ее назад, и женщина чуть не падает на пол.
– Я не делала этого, Райнхарт, – сбивчиво объясняет она. – Не делала ничего того, в чем меня обвиняют.
– Доказательства и показания твоих сообщников говорят об обратном.
– Они лгут!
– Или лжешь ты!
Я оказываюсь возле линии раньше, чем успеваю это осознать.
– Ты со своей алчностью и жаждой власти чуть не убила женщину, которую я люблю!
Слова, или, вернее будет сказать, эмоции, вырываются из меня прежде, чем я успеваю их обдумать, понять, уложить в своем разуме и в сердце. Я, всегда считавший, что любовь – это выдумка поэтов, что есть только привязанность, верность, преданность, осознаю, что у моих чувств к Алисии нет рамок. Все мои мысли о ней: защищать ее ото всего мира, заботиться о ней, целовать, ревновать до безумия и желать взаимности. Хотеть всей душой.
От этого признания – не Виграсс, в первую очередь, себе – ощущение, что в меня бросили оглушающей схемой, а сверху добавили парализующей. Потому что я замираю, застываю напротив матери и, возможно, поэтому позволяю ей говорить.
– Я бы никогда этого не сделала, Райн. Никогда бы не причинила вреда этой милой девочке, и тем более не сделала бы ничего, что может навредить тебе. Я была не лучшей матерью…
– Ты вообще не была ею.
– Ты прав, – кивает она. – Но на то есть причины. Твой отец не позволял нам видеться. А я очень боялась, что она отыграется на тебе. Что заставит страдать тебя.
– Она?
– Жанна, – выдыхает женщина, и заставляет меня нахмуриться.
Если до этого ее заверения ложатся на наш разговор с эри Лимор, то это уже ни в какие схемы не вписывается!
– Это абсурд! Когда ты изменила отцу, Жанна была счастливой герцогиней Доринской.
– Да, но при этом она спала и видела, как станет герцогиней Барельвийской. О чем заявила мне лично.
– Ты утверждаешь, что Жанна тебя шантажировала?
У нее вырывается смешок, больше напоминающий начало истерики.
– Нет, мой дорогой, не шантажировала. До последнего времени мне казалось, что я сама сделала эту знатную гадюку своим гъердом. Поэтому, когда ты вырос, когда стал прекрасным магом, я начала искать встречи с тобой. Но было поздно, ты уже от меня отвернулся.
Ее голос становится все тише и тише, пока не затихает совсем, по ее щеке катится слеза, которую мать раздраженно смахивает. Мне не должно быть ее жаль, более того, она только что призналась, что отказалась от меня под давлением обстоятельств. Из страха. Но эта женщина вызывает во мне лишь жалость. Не чувство омерзения, а нечто горькое, печальное. Это совсем ничего не меняет, даже то, что она признает свою вину, не вычеркнет из памяти столько лет. А вот знание, что все эти годы тосковал и ненавидел не только я, вызывает необъяснимое чувство в груди.
Она сама себя наказала, и добивать ее мне не хочется. Я ждал этого момента, реванша, отмщения, но сейчас не чувствую себя ни отомщенным, ни победителем.
Я выхватываю из ее слов самое главное:
– До последнего времени?
– Она присутствовала на моем суде. В качестве свидетельницы.
Суд над заговорщиками прошел, когда я был в Гризе, поэтому Виграсс приговорили к заключению в Аелуре без моего участия. У меня были дела поважнее, точнее, я не желал присутствовать, и если бы не эри Лимор, меня бы сейчас здесь не было.
– Жанна была на балу.
– Важно не то, где она была, а ее взгляд.
– Что с ее взглядом?
Мать сжимает кулаки и подается вперед.
– Когда мне вынесли приговор она выглядела самодовольной. Зачем ей выглядеть самодовольной, Райн? Я давно ей не соперница. Разве что она сама пыталась убить королеву.
Она выпалила это все на одном дыхании и замолчала, будто сама испугалась собственных выводов.
– Это серьезное обвинение. Зачем ей это?
– А зачем мне? – обреченно поинтересовалась Виграсс. – На суде у меня об этом даже не спросили. Тыкали связями с заговорщиками, а я всего лишь общалась с этими людьми и всего лишь попросила передать тебе то письмо.
– Я пришел не для того, чтобы обсуждать твой приговор.
– Тогда для чего ты здесь?
