На драгоценный герб и так подумал:
«Тебя я опозорил, и теперь
За это опозорил ты меня.
Тебя я больше не надену». Щит свой
Повесил Балин высоко на сук
И в чащу бросился, и там, во тьме,
Пал одинокий на сырую землю,
Стеная: «Я безумен, я безумен!»
А в это время ехала по лесу
Из замка Марка некая девица
По имени Вивьен в сопровожденье
Оруженосца. Музыка лесная
Была ей не слышна, ибо она,
Пока скакала, песню распевала:
«Огнем небес убит мороз студеный,
Им зажжены низины, долы, склоны.
Лист желтый пал, его сменил зеленый.
Огонь небес – отнюдь не пламя ада.
Священник старый, зрящий над купелью,
Монахиня, не склонная к веселью,
Сей огнь и вашу согревает келью.
Огонь небес – отнюдь не пламя ада.
Огонь небес – в пыли дорог без края,
Согрета им былинка полевая,
Хвалу ему возносит даль лесная.
Огонь небес – отнюдь не пламя ада.
Огонь небес – владыка над вещами.
Мы живы, коль он властвует над нами,
Так следуй за Вивьен сквозь это пламя!
Огонь небес – отнюдь не пламя ада!»
Затем, взглянувши на оруженосца,
Сказала дева: «Этот огнь небесный,
Этот обычай поклоняться солнцу
Вернется, мальчик, вновь, и христианство
Повергнет он, и с Королем покончит,
А вместе с ним – со всем его Столом».
И тут они достигли той поляны,
Где под клочком безоблачного неба,
Покачиваясь, на могучем вязе,
Сверкала королевская корона.
Вивьен с оруженосцем изумленно
Глядели на нее. «Смотри! Корона! —
Воскликнула Вивьен. – Ее носил,
Наверно, принц из замка Короля.
А вот и конь… Но где же сам хозяин?
Не тот ли мертвый на траве у дуба?
Да он не мертв. Шевелится… Он спит!
Должна я с ним поговорить. Эй, рыцарь!
Простите, что я сон ваш прерываю,
Который заслужили вы, конечно,
Возвышенными подвигами. Мне
Помочь должны вы, ибо вижу я,
Что вы – из замка Короля Артура.
Узнайте же: бегу я от позора.
Сеньор наш похотливый[127] домогался
Моей любви бесчестными путями.
Тот рыцарь, что меня сопровождал,
Погиб, к несчастью. Мой оруженосец
Мне – не защита, ибо слишком молод.
Препроводите же меня, сэр принц,
К великому воителю Артуру —
К нему, который, словно дева, чист,
Чтобы нашла я у него приют.
Не откажите! Заклинаю вас
Короною, горящей на щите,
И именем прекрасной королевы!»
Сказал, поднявшись, Балин: «Мне туда
Дороги нет. Какой я рыцарь? Я
Покрыл дарованный мне герб позором.
Теперь вот здесь живу – лесной дикарь…
Здесь и умру. И пусть утроба волка
Останки примет своего собрата,
Кому безумье было господином!
О горе мне! Ведь я святое имя
Гиньевры, вознесенной Ланселотом,
Унизил. Опозорено оно
Отныне из-за ярости моей!»
Но тут вдруг дева громко засмеялась,
И столь же неожиданно вздохнула.
Озлился Балин: «Как же вы себе
Позволили смеяться надо мною?»
Но вновь она вздохнула: «Господин!
Простите, милый! Мы, девицы, часто
Смеемся, коли на сердце – тоска,
Когда скорее нужно бы заплакать.
Я знаю, на меня в обиде вы
За то, что я нарушила ваш отдых.
Корю себя, что сон ваш прервала.
Но вы – мужчина и способны правду
Любую, даже горькую, снести.
Иди сюда, мой мальчик, и скажи:
Ты помнишь ли однажды в Карлеоне —
Уж год с тех пор прошел… Никак не вспомнишь?
Тогда тебя я больше не люблю!
Ну, вспоминай скорее! Лето, утро,
Громада-башня, Карлеон на Уске.
Еще мы прятались тогда с тобою,
А этот распрекрасный господин,
Цвет рыцарства безгрешного, влюбленно
Колени перед нею преклонял…
Ну, вспомнил? Преклонял пред ней колени
И, опустив главу, чернее ночи,
До той поры молил ее о том,
Чтоб белая ее рука, в которой
Таится столько ласки, затерялась
Во тьме его волос, как до того
В кудрях Артура золотых блуждала,
Пока не закричала королева
(Я думала, обрушится на них
От крика этого громада-башня):
«Встань, милый мой, встань, славный мой король,
И поцелуй меня скорее в губы!
Ты – мой король!» Вот этот самый отрок,
Ни разу не позволивший себе
Сказать неправду, видел их объятья.
Он покраснел, не может говорить.
Он так застенчив! Но Святые Девы —
Все матери и девы в Небесах —
Все осуждают нашу королеву!
Вставайте ж, рыцарь, и со мной скачите!
Ни слова про позор! Вы не смогли бы,
И пожелав, сильней их опозорить,
Чем сами это сделали они».
Она легко лгала, а он в душе
Вдруг ужас ощутил, поскольку вспомнил
Ту темную беседку в Камелоте,
И прошептал печально: «Это правда».
Она заулыбалась лучезарно:
«Вы правы, милый господин! Но даже
В глуши лесной шептать о том опасно.
Болтают дураки, иуды гибнут.
Леса у нас имеют языки,
Как стены – уши. Едемте ж со мною,
И будем говорить мы, только тихо.
Мы встретились – и наш Король обманут
Теперь не будет. Слушайте! Я вас
В такое место приведу, откуда
Все с высоты вы сможете узреть
И в должный миг упасть, орлу подобно,
На Ланселота и на королеву!»
Вивьен замолкла, а в него как будто
Вошел злой дух. Заскрежетав зубами
И дико закричав, подпрыгнул Балин
И сбросил с дерева на землю щит,
И стал его топтать и шпорой острой
Корежить королевскую корону,
Пока она не спала со щита,
Примяв траву, и проклинал рассказ,
Рассказчицу и всех в её рассказе.
И эти его яростные крики,
Не схожие ни с резким криком птицы,
Ни с рыком зверя, Балан услыхал,
Который прятался неподалеку,
Уж не надеясь подвиг совершить.
И он подумал: «Это крик того
Лесного дьявола, с которым я
Разделаться обязан». И затем,
