Приблизившись: «Так он убил кого-то
Из братьев-рыцарей и растоптал
Прекрасный щит, чтоб показать свое
К Столу и к королеве отвращенье!
Похоже, что мой поиск завершен.
Кто б ни был ты, злой дух иль человек,
Ты головой заплатишь мне за все!»
И вот уже, ни слова не сказав,
Сэр Балан вырвал у оруженосца
Щит без герба и вскачь пустил коня.
И бросились два брата друг на друга,
И длинное священное копье
Пеллама, что, считалось, было красным
От крови от безгрешной, заалело
От грешной крови, ибо острие,
Щит без герба пробив, затем кольчугу,
В грудь Балана вошло. Но в это время
Конь Балина уж до смерти устал.
Когда столкнулись братья, рухнул он
Без сил на землю, раздавив при этом
Хозяина, и тот лишился чувств.
Тогда оруженосцу своему
Шепнула дева: «Что за дураки!
Тому из них, который королеву
Так бранью осыпал, уж не носить
Короны королевской на щите
И в бешенстве с противником не драться.
А ты, сэр Птенчик желторотый мой,
Ты, только что покинувший свою
Скорлупку и не падавший ни разу,
Ты, не видавший Карлеон на Уске
И все меня молящий о любви,
Ты должен видеть то, что вижу я,
И быть везде, где только я бывала.
Ну, а теперь, сэр Птенчик, слезь с коня
И шлемы с них сними. Иметь хочу
Я удовольствие их лицезреть».
Когда оруженосец шлемы снял,
Сказала дева, братьев разглядев:
«Красивы! Посмотри, они могли
Сорвать немало бы цветов весенних,
А вместо этого, столкнувшись здесь,
Погибли, как безмозглые быки
В бою за телку!»
Но оруженосец
Ответил ей, как рыцарь благородный:
«Я думаю, что счастливы они,
Ибо они из-за любви погибли.
И я бы мог, Вивьен, за вас погибнуть.
Я и сейчас живу для вас одной,
Хоть лупите меня вы, как собаку».
«Живи, мой мальчик, – усмехнулась дева. —
Живой ценнее пес, чем мертвый лев[128].
Ну, поскакали. Не терплю я трупов».
И тотчас же, коня пришпорив, прочь
Помчалась с криком: «Пусть пожрут их волки!»
Но в час, когда коснулась их прохлада,
Очнулся Балин и, увидев подле
Себя лицо, знакомое с рожденья,
Лишь бледное, как смерть, подполз поближе,
От жгучей боли издавая стоны,
И обнял умирающего брата.
Тот поднял мутный взгляд, но все же понял,
Кто рядом с ним. И сразу же на них
Мир снизошел. Раскрыв глаза невольно
И, как ребенок, зарыдав, сэр Балан
К себе с любовью притянул чело
Холодное, поцеловал его
И, застонав, сказал:
«О Балин, Балин!
Я за тебя готов был умереть,
А вместо этого тебя убил!
Зачем ты был не со своим щитом?
И для чего топтал ты щит, который
Утратил королевскую корону?»
Тогда ему, прерывисто дыша,
Поведал Балин все, что с ним случилось.
От слов его вновь Балан застонал:
«Я тоже, брат, жил в замке у Пеллама,
И Гарлон насмехался надо мною,
Но речь его не трогала меня.
Со мною рядом за столом был рыцарь,
Который мне сказал: «Спокойно ешьте!
Он лгун! Он ненавидит вас за дань!»
Ну а еще мне этот славный рыцарь
Сказал о том, что некая блудница
К воротам замка дважды подъезжала
И Гарлона звала. Но, возмутившись,
Прогнал девицу праведный Пеллам —
Я думаю, ту самую девицу,
Которая была недавно здесь.
«Она живет в лесу, – сказал мне рыцарь, —
И с Гарлоном встречается частенько
В пещере, что зовется Пастью Ада».
Грязна их жизнь. Грязны их разговоры.
Они лжецы. Чиста, как наша мать,
Воистину, одна лишь королева!»
«О брат! – промолвил Балин. – Горе мне!
Мое безумство было для тебя
Всю жизнь твою и роком, и проклятьем,
И омраченьем дней твоих. И вот
Настала ночь. Тебя с трудом я вижу,
Спокойной ночи! Ибо нам вовек
Уж не сказать друг другу: «С добрым утром!»
Была темна судьба моя при жизни
И темной будет после… Все, не вижу…
Вновь огорчить тебя я не хочу…
Спокойной ночи, брат мой!»
Еле слышно:
«Спокойной ночи – здесь, – ответил Балан, —
И с добрым утром! – там, любимый брат!
Мы вместе родились и так же вместе
Умрем, ведомые одной судьбою».
И с этими словами он навек
Закрыл глаза и мертвым сном уснул,
Труп Балина в объятиях сжимая.
Нашла гроза, но ветер был не сильным.
В Броселиандской чаще перед дубом,
Таким огромным, старым и дуплистым,
Что каменной, плющом увитой башней
Казался он, у Мерлина в ногах
Коварная Вивьен расположилась.
За много дней до этого корнийский
Властитель Марк, который пребывал
В немалом раздраженье оттого,
Что им Артур и Стол пренебрегают,
Услышал как-то песню менестреля
Из Карлеона (загнан был певец
Под тинтагильский кров могучим ливнем)
О том, что Ланселот, как истый рыцарь,
Был совершенно чист и поклонялся
Не деве незамужней, а самой
Великой королеве, и сражался
Во имя королевы на турнирах,
И клялся именем ее, подобно[130]
Тому, как клятвенно дают обеты
Те, чья любовь сильней всего на свете,
Хотя не замужем и не женаты
Они – святые ангелы Господни.
Когда допел певец, Вивьен спросила
(Она сидела к Марку ближе всех):
«А этому прекрасному примеру,
Сэр, следуют ли в замке Короля?»
Тот простодушно молвил:
«Да, нередко.
Да, истинно, из юношей иные,
Желая показать свою безгрешность,
Из женщин поклоняются лишь женам,
Которых не надеются добиться,
А не девицам. Все они гордятся
И королевою, и Ланселотом.
Все страстны при невинности полнейшей,
Какой и не представить, ведь Артур
Безбрачия обетом не связал их.
Все – храбрые и чистые сердца!
И молоды все, да поможет Бог им!»
