— Помню… помню, — нервно кивает Астори. Он переплетает их пальцы.
— Тогда давай я сыграю тебе. Хочешь?
Тадеуш устраивается за пианино, разминает пальцы и пробегается ими по клавишам. Астори откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза. Расслабляется. Хорошо вот так просто лежать и слушать, как Тадеуш слегка неуверенно, но очень искренне исполняет Салетти, пытаясь импровизировать. Получается откровенно фальшиво.
— Ты обещал нам романтический ужин, — говорит она, не размыкая век. Музыка останавливается.
— До ужина ещё есть время.
Астори лениво улыбается Тадеушу.
— Я знаю, как мы можем его скоротать.
Она встаёт, подходит к нему, зарывается пальцами в волосы, ласково прихватывая вихры на затылке и запрокидывая его голову назад. Тадеуш зажмуривается. Астори поднимает его и, ухватив за локоть, уводит в спальню.
Потом они пьют кофе на балконе: собственно, это и подразумевал Тадеуш под «романтическим ужином». Он укрывает Астори пледом и облокачивается на перила рядом с ней. Они смотрят на звёзды, мелкой солью рассыпанные по плоскому бархатному небу, сжимают в пальцах горячие дымящиеся кружки и неспешно беседуют. Астори холодно и чудесно.
Они возвращаются; Тадеуш снова играет, Астори смеётся и качает головой.
— А давай сальдвиг?
— Что?
— Наш народный танец… сальдвиг… давай, он несложный. Если уж я смогла обучиться дальстену, ты точно обучишься сальдвигу. Вставай, я помогу.
Она вытаскивает Тадеуша на середину комнаты, отступает на три шага.
— Представим, что мы стоим в двух колоннах… мужчины и женщины. Три хлопка, три притопа, поворот, руки сцеплены, кружение, расходимся…
Тадеуш путается в ногах, едва не падает на Астори и сталкивается с ней лбами. Она хихикает ему в плечо.
— Ты безнадёжен.
— Танцы никогда не были моей сильной стороной.
Он помогает ей встать. Астори стряхивает пыль с его пиджака и улыбается.
— Не думаешь, что нам стоило бы… хотя бы чуть-чуть поработать?
Они устраиваются с документами в спальне Астори, на её кровати. Усиленно вчитываются в текст. Делают пометки. Но сосредоточиться получается плохо — обстановка слишком неподходящая, не располагающая к деловому разговору. Обмен взглядами поверх бумаг — и румянец под кожей. Тадеуш сдаётся первым, укладывает копии речей и контрактов в папку и поворачивается к Астори. Она понимает его без слов — по лучикам-морщинкам, по огню в глубине зелёных глаз, по мягкому изгибу рта. Они медленно и нежно снимают друг другу очки и целуются.
Свет не гасят.
========== 7.3 ==========
В белой камере привычно прохладно и сухо. Астори тихо цокает каблуками по холодному скользкому полу, слыша, как с робким скрипом закрывается за спиной дверь. Она глубоко вдыхает. Начальник тюрьмы косится на неё всё подозрительней с каждым разом, и она боится, что однажды слухи о её визитах дойдут до федеральных служб и они с убийственной вежливостью и почтением потребуют объяснения, которого у неё нет. Тадеуш тысячу раз прав — он всегда прав. Ей стоит прекратить ездить в Аштон, пока не поздно.
Но Астори знает, что остановиться она уже не в состоянии. Слишком крепки узы, связывающие её с отцом, слишком тесными и доверительными стали их отношения, слишком нежно она жмет ему руку при встрече и слишком ласково называет «папа» — искренно, без сарказма или иронии. Не следовало этого допускать, наверно… но не получится заново сжечь отстроенные мосты. Ей нужен отец, нужен так же сильно, как дети, Тадеуш или корона. Это часть её жизни — поломанная и исковерканная, но часть. Её невозможно просто взять и отрезать.
Гермион встаёт из-за стола. Улыбается. В серых глазах теплится мягкое дружелюбие, крепкие жилистые руки берут Астори под локти.
— Здравствуй, солнышко.
— Здравствуй, папа. — Она целует его в щеку. — Как ты себя чувствуешь?
Они садятся за стол. Астори поправляет узкую бежевую юбку; Гермион, подперев кулаком подбородок, любуется ею.
— Хорошо, милая. Немного болело сердце с утра, но прошло. Не беспокойся.
— Береги себя, пап, это не шутки, — взволнованно говорит Астори. — Может, мне стоит сказать начальнику Аштона, чтобы тебя навестил врач?
— Родная, это ни к чему. Правда. Ну, пошалило сердечко, со стариками бывает…
— Ты вовсе не старик, тебе только пятьдесят четыре.
— Один год в тюрьме считается за три, золотце. И потом, ты и так чересчур много для меня делаешь. Не рискуй ещё больше. Я боюсь за тебя.
Астори с улыбкой сжимает его ладонь.
— Всё в порядке, пап. — Она раскрывает сумочку, роется в ней. — Кстати, вот… я принесла, как ты и просил… сейчас… вот… фотографии. Сделаны год назад, детям тут шесть… держи.
Она протягивает ему пачку снимков. Гермион с благоговейным трепетом принимает их, раскладывает на столе, трясясь над каждым, трогает, рассматривает — кажется, ещё чуть-чуть, и понюхает или попробует на вкус. Астори наблюдает за отцом. Он пожирает глазами фотографии, на которых запечатлены она с Луаной и Джоэлем — по отдельности и вместе.
— Они… они такие… — Гермион не может подобрать слов, замолкает, гладит пальцем лицо смеющейся Луаны. — Я, конечно, видел в газетах, но это не то, совсем не то…