Астори склоняет голову набок и меряет его долгим взглядом. Гермион по-прежнему терпеливо улыбается.
— Я не слышу. Тебе ясно?
— Да, родная, — кивает он. Астори вновь берётся за ручку.
— Надеюсь. Значит… возраст?
— Пятьдесят один год.
— Ты… — Она прикусывает губу, задумывается, барабаня по блокноту кончиками пальцев. Гермион изучает её точёный профиль, упрямую линию подбородка и губ, высокий ровный лоб и нервные смуглые руки. И глаза. Подвижные, обманчиво-бархатистые, тёмно-карие с золотистыми крапинками. У Эссари были такие же. Он рад, что их дочь унаследовала эти глаза. Вот только взгляд у неё совсем другой, не такой, как у матери. Эссари не умела сердиться. А эта девочка, которая сидит перед ним и с бешеным упорством пытается командовать… о, она умеет.
Его дочь смотрит прямо и без страха, с гордым вызовом — нападайте, я готова.
Его дочь.
— Получается, тебе было двадцать четыре, когда ты…
— Да, солнце.
Астори хмурится. Отец был на три года младше неё, когда потерял всё: семью, свободу, надежды на будущее… и когда убил семерых человек и тяжело ранил шестерых. Астори старается не думать, что едва не развязала гражданскую войну из одной полоумной жажды мести. Она не такая, как он. Совсем не такая.
Иначе…
— Не зови меня «солнце», — сердито бурчит она, отгоняя ненужные и опасные мысли. Гермион легкомысленно пожимает плечами.
— Разве родители не дают детям прозвищ? По крайней мере, так было, когда я сел за решётку двадцать семь лет назад. Или времена изменились?..
Астори чувствует, что попадается в ловушку, умело расставленную этим улыбающимся, нарочито послушным кем-то в белой униформе. Это бесит её. Нет, нет, он её не обыграет!
— Дело в том, — сухо говорит она, выпрямляя спину и захлопывая блокнот, — что ты и я — не родитель и ребёнок. Я давно выросла… а ты мне не отец… вернее, отец лишь биологически. Это ничего не значит.
— Так-таки ничего? — Гермион разводит руками и неслышно смеётся. Кажется, ему вполне комфортно, не то что Астори. — Милая, ты должна знать, как появляются дети, и если бы не я…
Она закатывает глаза, проводит языком по зубам и достаёт сумочку.
— Если это была шутка, то крайне неудачная.
— Дорогая, я пытался всего лишь… это дружеский отцовский подкол или как там…
— Перестань.
Он замолкает. В зрачках Астори пылает ядовитым огнём презрение; она убирает блокнот и ручку в сумочку и застёгивает её. Облизывает губы. Прищуривается. Дышит напряжённо и часто, и Гермиона пугает надорванный свист, с которым она втягивает воздух через рот.
— Я лучше тебя знаю не только о том, как появляются дети, но и о том, как их воспитывать, — выплёвывает она. Знает, куда бить. Знает, как бить. — Уж поверь. Не тебе говорить со мной об этом… папочка.
Гермион почти физически ощущает, с какой язвительной яростью она выдавливает последнее слово. Его передёргивает. Он годами мечтал услышать, как его маленькая дочурка скажет «папа»… но не так. Совершенно точно не так.
— Ты бросил меня, ты просто… ты оставил меня одну! — Астори потряхивает, она цепляется за стол. — Ты худший отец из всех! И ты ещё смеешь мне что-то… я-то прекрасно справляюсь со своими детьми!
Гермион ошарашенно приподнимается. Глотает. Распахивает серые глаза, столько раз бесстрашно глядевшие на чужую смерть, — и понимает, что перед ним умирает его собственный ребёнок. Умирает от его рук. Эта ослабевшая, издёрганная, вымученно-напряжённая полуженщина-полудевочка…
Её он качал в колыбели двадцать семь лет назад?
— Дети… у тебя есть… значит, я…
— Даже не надейся, — фыркает она, окидывая его беглым лихорадочным взглядом. — Из тебя вышел бы хреновый дедушка… потому что хреновый отец уже вышел.
Гермион не спорит. Болезненно ярко представляет двоих, троих, четверых детишек, льнущих к нему… и мотает головой. В тот день он упустил не только дочь…
— Я никогда не дам тебе увидеть их, и они никогда о тебе не узнают. Это ясно?
…он упустил целую жизнь.
— Милая…
— Садись. — Астори смотрит на него с неудержимой злостью несправедливо обиженного ребёнка — ребёнка с короной на голове — и слегка пошатывается на стуле. — Я сказала — садись. Ты меня слышал?
Гермион опускается на стул. Молчит. Кожей ощущает тяжёлое дыхание дочери. В белой камере стоит густая белая тишина, и двое людей, бесконечно близких и бесконечно далёких, не могут найти слов друг для друга. Гермион, перебарывая себя, с пытливой осторожностью тянется к ладони Астори — та вскакивает, хватает сумочку, откидывая волну тёмно-каштановых волос на спину.
— Не касайся меня! Я не желаю, не желаю, чтобы ты меня касался!
— Но, милая, мы ведь всё-таки…
— Заткнись! — рычит Астори, поправляя ремешок на плече. — С меня довольно! Глупо было вообще приезжать, как будто… как будто ты мог…
Гермион чувствует тупую боль в левой половине груди.
— Астори…
— Иди к чёрту! Я ухожу!